Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

Дверь открылась внутрь. Пахнуло сухой полынью, камфарой, мышами и старым деревом. Марек зажег свечу. На полках стояли банки с этикетками его рукой. На верхней полке стояла коробка с надписью «Лина», почерк ровный, с маленькой буквой «л», похожей на незабудку.

— Она оставила записи, — сказал Марек и не двинулся.

— Открой сама. Я не могу.

Я поставила свечу на полку, сняла коробку и открыла. Внутри лежала стопка тетрадей, перетянутых тесьмой, и предмет, который я узнала сразу: печать для сургуча, маленькая, медная, с буквой «С», переплетенной с волчьим клыком. Лина запечатывала этой печатью свои письма.

Я вынула верхнюю тетрадь, развязала тесьму и положила на стол. Страницы были исписаны ее рукой, мелкой, с наклоном вправо, с рисуночком волка на полях. Я перевернула несколько страниц и нашла запись, которую искала.

Я закрыла тетрадь. Пальцы дрогнули, я зажала их в кулак, чтобы Марек не видел. Он стоял в дверях и ждал, что я скажу ему, что он убил свою жену приказом через поле. Жена ушла сама. Он просто не дал ей уйти.

— Марек, — сказала я, — твоя жена четыре месяца назад видела меня на рынке и выбрала меня за неделю до ухода. Она не знала, что я приду няньей. Она знала, что у меня руки не отдаются за страх. Это твоя жена так думала. Не ты.

Он отступил от двери. Его ладонь с ключом разжалась, ключ упал на пол и покатился к моей ноге. Я нагнулась, подняла ключ и вставила в замок запертой двери черного хода. Замок был теплее ключа: за дверью топили печь тайно.

Я поставила жестянку с отваром на полку у двери и прошла вдоль стены, считая полки. На одной стояли три банки с подписями, на другой — сухие травы в полотняных мешочках. Пустырник, мята, дубровка, кора — тот же набор, что я привезла с собой, и тот же, что лечил Лучику ногу. Лина собирала детский страх заранее, по цвету и запаху, разделяла сыновей и дочь, подписывала имена на крышках. Я открыла банку «Лучик». Внутри лежал кусок серой ткани, пропитанный чем-то жирным, с присохшим волосом. Я закрыла крышку и положила банку обратно. Не мое. Не сейчас.

В углу стоял низкий табурет, на нем — глиняная плошка с огарком свечи и оплывший оловянный подсвечник. На табурете я нашла вторую тетрадь, тоньше первой, без кожаной обложки, прошитую суровой ниткой через четыре дырки. Тетрадь была открыта на странице, где Лина писала не о травах. Почерк мельче, буквы сбивались в правый край.

«Сегодня у ворот опять стоял чужой. Не из наших. Запах медовый и тяжелый, как у молодого альфы, но не Марек. Я сказала детям не выходить. Лучик все равно выбежал, и я за руку утащила его в сени. Мира спрашивает, почему папа сердится, когда я прошу детей сидеть дома. Я не знаю, что ей ответить. Я не знаю, как объяснить, что папа не сердится. Он просто не слышит, когда я прошу».

Я перевернула страницу. Запись была позже, тем же почерком.

«Сегодня Марек при мне приказал Лучику не бояться. Мальчик замер, как каменный. Я взяла его на руки и увела. Марек сказал, что я порчу ребенка. Я сказала, что ребенок имеет право бояться, и ушла в лечебную. Он не пошел за мной. Впервые за год не пошел. Я рада. Я не знаю, что с этим делать».

Я закрыла тетрадь и прижала ладонью обложку. Руки стали холодные — от пола. Марек стоял в дверях черного хода и смотрел, как я держу тетрадь. Он не сделал шага в лечебную. Третью неделю он держал правило: не входить, пока не позовут, потому что я перебинтовывала Лучику ногу и не хотела, чтобы поле ложилось на рану.

— Это про меня, — сказал он.

— Про тебя. Про то, как ты четыре года назад приказал собственному сыну не бояться. И он стоял каменный у тебя в руках, пока она не забрала его.

Он не ответил. Пальцы на дверном косяке побелели.

— Тут есть запись про чужого у ворот, — сказала я тише. — Месяцем раньше. Запах медовый и тяжелый, не твой. Она не знает, кто это. Она детей заперла в сени и не выпускала до темноты.

— Знаю, кто это, — ответил он. Голос был такой, будто ему на грудь положили мокрый снег. — Советник по запаху. Из чужого клана. Приезжал сватать Миру за своего сына. Она отказала. Я не знал, пока не прочел ее письмо брату полгода спустя. Тогда уже было поздно.

Я положила тетрадь на полку рядом с банкой «Мира» и выпрямилась. Мне нужно было выйти из этой комнаты, потому что в ней пахло Линой, и я начинала думать чужими мыслями — о том, что хорошо бы увести детей в лес, спрятать их там и никому не отдавать. Линина мысль, оставленная в тетради, как запах пустырника в жестянке.

— Марек, — сказала я, не оборачиваясь, — я не уведу их. Я тебе это говорю, потому что твоя жена это могла, а я нет. Я здесь по контракту до конца зимы. Мое дело — чтобы Лучик спал в человечьей форме, а Мира перестала рисовать тень с арбалетом. Все.

— Я не прошу тебя увести их.

— Знаю, что не просишь. Ты просишь меня остаться. Это хуже.

Я вышла из лечебной, притворив дверь, и забрала ключ с собой. Замок щелкнул за спиной. За поворотом стояла Дора с подносом, на котором остывал чай. Она посмотрела на ключ у меня в руке и подвинулась, чтобы я прошла.

В кухне пахло свежим хлебом и чужими духами. Я повесила ключ на гвоздь у двери, поверх крючка для полотенец, и села на лавку. Чужой у ворот, которого Лина не знала в лицо. Марек знал и не сказал. Советник из чужого клана, который приезжал сватать девятилетнюю девочку, а когда ему отказали — исчез. Письмо брату лежало в кладовой в конверте из серой бумаги, там, куда я его положила месяц назад. Я не вскрывала. Ждала, когда Мира сама захочет прочесть.

Я нашла Лучика у печи в детской, он сидел на полу и гладил тряпичного волка с оторванной лапой. Мира лежала на кровати лицом к стене, не оборачиваясь на мой стук в дверной косяк.

— Тять, — сказал Лучик, не поднимая головы. — Волк сломался.

Я присела рядом, взяла игрушку. Лапа была оторвана по шву неаккуратно, нитки вытянуты, будто кто-то дергал. Внутри тряпки нащупала