Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

Мира спустилась на три ступеньки. Лучик за ней, и его босые пятки шлепали по дереву. Мира несла мою тетрадь с записями про травы, и я увидела, что она прочитала обложку. На ней было написано моей рукой: Лучик, три ночи, мята и пустырник.

Тетя Ирма, сказала Мира. Я отдаю вам куклу. Я обещала ее тете Таис, но вам тоже обещаю. Вам копию.

Она спустилась еще на ступеньку, и Лучик потянул ее за рукав обратно. Мира посмотрела на меня, и я кивнула. Она подошла к Ирме и положила ей на ладонь тряпичную куклу с синей тряпкой и оторванной рукой. Не мою. Другую, меньше, сшитую из обрывка фартука. Ирма взяла, и у нее дрогнули пальцы. Не щека, пальцы.

Я подумала, что ей сейчас больно. Не от обиды. От того, что девятилетняя девочка впервые в жизни отдала ей что-то, и это была не любовь, а дипломатия.

Спасибо, сказала Ирма. Я сохраню.

Не надо сохранять, сказала Мира. Она для того, чтобы вы ее выбросили. Тогда всем будет видно, что вы не хотите.

Я почувствовала, как у меня дрогнул рот. Не улыбка, нет. У меня не было права улыбаться, у меня в кулаке ключ от чужой лечебной и чужой муж за спиной. Но рот дрогнул.

Ирма посмотрела на Марека. Он не смотрел на нее. Он смотрел на Лучика, и Лучик смотрел на него, и впервые за все время в доме я увидела, как они оба молчат одинаково. Не как отец с сыном. Как двое, которым нечего делить.

Я поднялась по лестнице. Я не знала, зачем я это делаю, но я знала, что если я сейчас останусь внизу, меня спросят про запах, и я отвечу честно, и честный ответ сейчас ничего не стоил. На верхней ступеньке я обернулась.

Марек стоял у двери лечебной. Не внутри. Снаружи. Спиной к Ирме. Лицом ко мне. Его защитное поле стояло ровно, без рыка, и я впервые увидела, как оно выглядит, когда не командует. Оно выглядело как воздух.

Я не пущу тебя туда, сказала я. Я заварю пустырник и принесу.

Я подожду, сказал он.

Я пошла в детскую. Лучик уже лежал, и Мира сидела рядом, и обе мои тетради были у нее на коленях. Я зажгла свечу, достала с полки банку с подписью Лучик и насыпала в медный чайник. Пока вода грелась, я перечитала запись Лины про три ночи без сна. У меня в кармане лежала жестяная коробочка без надписи, и я знала, что я ее не открою сегодня. Я знала, что я открою ее завтра, когда у меня будут чистые руки и чистая совесть.

За дверью послышались шаги Марека. Он не вошел. Он сел на пол в коридоре, и я слышала, как он прислонился спиной к стене. Я подошла к двери, приоткрыла на ладонь и сказала в щель:

Не спи на полу. У тебя колено.

Я знаю, ответил он. Я буду здесь до утра.

Я закрыла дверь.

Я залила кипяток в медный чайник и оставила настой под крышкой на десять минут, как было записано у Лины. Мяту и пустырник она мерила не щепоткой, а ладонью, ровно столько, сколько ложилось в ложбинку между большим и указательным пальцем. Я так и сыпала, привычно, будто десять лет стояла у этой полки. Может, так и было, если считать чужие руки своими.

Лучик заворочался под серым одеялом, высунул нос и принюхался. Мира положила мою тетрадь на колени и смотрела, как я процеживаю настой через чистую тряпицу в глиняную чашку. Чашка была новая, без трещины, я нашла ее сегодня утром на верхней полке, за банками с подписями Лучик, Мира, На двоих.

Не пей сразу, сказала я Лучику. Пусть остынет до теплого. Будет пахнуть мамой.

Он посмотрел на меня исподлобья. Он не знал, как пахнет его мама, и я это понимала, и Мира это понимала, и она не поправила меня. Она только погладила брата по голове, как будто утешала не его, а меня.

Я отошла к окну. За стеклом чернел двор, и в черноте я различала только крышу сторожки и верх колодезного сруба. Снег перестал, но воздух был таким тяжелым, что я слышала его через раму. Я опустила руку в правый карман и нащупала жестяную коробочку. Гладкая, прохладная, с тонким швом по крышке.

Я достала ее. На крышке был процарапан ножом мой почерк, нет, не мой, похожий, но с другим наклоном. Лина писала крупнее и медленнее, и буква Т у нее была с длинной перекладиной. Таис. Не открывать до зимы.

Зима уже наступила три дня назад, когда снег перестал таять с рассвета. Я слышала, как за дверью Марек шевельнулся, и я поняла, что он тоже ждал, пока я это сделаю. Я поддела ногтем шов и открыла.

Внутри лежал сложенный вчетверо лист. На нем было написано тем же почерком:

Если ты читаешь это, значит я уже ушла. Не ищи меня. Я ушла сама. Он не виноват так, как они говорят, но он виноват, что не услышал, как я прошу. Я не могу больше спать рядом с человеком, который ночью командует моим дыханием через поле. Я его люблю. Я ухожу, потому что люблю. Ты поймешь.

Ниже другим почерком, торопливым, видимо написанным позже:

Детей не отдавай стае. Они нарисуют того, кто их тронет, и ты увидишь. Учи их рисовать каждый день. Это их голос. Если он начнет приказывать им не бояться, скажи ему, что поле гаснет. Я писала ему, он не слышал.

Еще ниже, совсем мелко:

Спасибо, что шла через рынок с чужими детьми и не оглядывалась.

Я сложила лист обратно. Руки у меня были теплые от чайника, и я чувствовала, как жесть нагрелась. Я положила коробочку в левый карман, к ключу от школы и медному ключу без бирки. Три ключа и одна правда, которую мне доверили без меня.

Мира подошла и встала рядом. Она не спрашивала, что в коробочке. Она только смотрела на мои руки, и я видела, как она запоминает, куда я ее положила.

Тетя Таис, сказала она. Папа за дверью.

Я знаю.

Он не уйдет.

Я знаю.

Он не прикажет нам спать.

Я обернулась к ней. Она стояла босиком на холодных досках и куталась в мою шаль, которую я забыла на спинке стула.