Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

Я открою дверь, сказала я. И скажу ему правду. Не твою и не мою. Ее.

Мира кивнула. Лучик уронил чашку, она звякнула о пол и не разбилась.

Я подошла к двери и открыла ее на ладонь, как утром. Марек сидел на полу в коридоре, спиной к стене, одна нога вытянута, вторая согнута. Он поднял голову. У него было красное пятно на скуле, видно от стены, и он не сразу понял, что я протягиваю ему лист.

Прочитай, сказала я. Это твоя жена писала мне.

Он взял лист, развернул. Я видела, как он читал, и видела, как у него побелели костяшки. Он дошел до места, где она писала про его поле, и у него закрылось лицо. Не от злости. От того, что человек узнает про себя то, что знали все вокруг, кроме него.

Он сложил лист и долго сидел тихо. Потом сказал:

Я не знал.

Я знаю, сказала я. Ты не слышал.

Он поднял глаза. В них не было ни вины, ни оправдания, ни рыка. Только усталость и что-то новое, чего я раньше у него не видела. Желание услышать.

Он не попросил меня сесть рядом. Он не попросил ничего. Он сидел на полу и смотрел на мои руки, и я впервые подумала, что он, может быть, не умеет просить. Может быть, его никто не учил.

Я присела рядом, на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне.

Она просила тебя не командовать ими через поле, сказала я. Ты слышал?

Сейчас слышу, сказал он.

Тогда встань. И не приказывай детям спать. Скажи им, что они могут не спать. Что ты их не торопишь.

Он встал. Колено хрустнуло, он не поморщился. Он зашел в детскую, сел на край кровати Лучика, положил руку рядом, не на ребенка, и сказал:

Спите, если хотите. Не спите, если не хотите. Я никуда не уйду.

Лучик моргнул. Мира села рядом, и я увидела, как ее плечи опустились на полдюйма. Защитное поле встало тихо, без рыка, и я впервые подумала, что оно пахнет не зверем, а тем же медом, что и в коробочке.

Я пошла к себе в сторожку. На крыльце снег уже лежал ровно, и перекладина, которую я починила утром, была сухой. Я села и посмотрела на ключи в своей руке. Три штуки. Один от школы, один от чужой лечебной, один от чужой правды.

Я убрала их обратно. Завтра я открою коробочку с печатью и сургучом. Завтра я напишу письмо брату Лины, если найду адрес. Завтра я поговорю с Мареком о цене, которую он готов заплатить за то, что не слышал десять лет. Сегодня я просто посижу на своей починенной скамье и посмотрю, как снег ложится на его следы.

Утром будет работа. Сегодня я сделала все, что могла.

Глава 12 Кольцо в кармане

Ключ вошел в замок лечебной с третьего оборота, потому что я уже привыкла, что в этом доме все проворачивается через силу. Дверь пахнула сухой ромашкой, нагретой пылью и чужим лавандовым маслом, которое я узнала бы и с завязанными глазами. Я отметила это в рабочей тетради, прежде чем снять с плеч саквояж: банка лаванды открыта последней. Значит, Лина заходила сюда перед уходом, не чтобы лечить, а чтобы забрать что-то одно, маленькое, личное. Масло.

Серебряная коробочка стояла на третьей полке слева, там, где руки сами искали, не глаза. Я подняла крышку, заранее зная, что найду. Внутри лежало тонкое кольцо, серебряное, без камня, с процарапанной по ободу буквой «С», перевитой волчьим клыком. Точно такой же рисунок я видела утром на печати для сургуча в саквояже. Это была не печать круга, это была личная печать Марека, которой он когда-то венчал жену.

Кольцо лежало на голубом лоскуте, и я поняла, почему коробочку передали мне, а не альфе. Лина хотела, чтобы первое, что увидит новая няня, было не клятвой мужу, а уликой. Уликой против него. Я завернула кольцо обратно в лоскут и положила в саквояж под чистую тряпицу, к печати. Две вещи из одного дома, обе говорят о свадьбе, и обе теперь у меня в кармане.

На крюке у двери висела записка на желтой бумаге, приколотая деревянным крючком. Почерк был круглый, не канцелярский. «Если меня не станет — уведу детей к Таис. Она не предаст». Я уже читала это вчера, но при утреннем свете запись выглядела иначе. Не завещание, а инструкция. Лина не доверила детям мужа. Она доверила их мне, потому что я чужая, и потому что у меня есть школа, которую я никому не отдам.

В коридоре пахло чужими духами с крыльца, медом и полынью, и я поняла, что Марек где-то близко. Я заперла лечебную, ключ убрала в левый карман вместе со школьным. Они звякнули друг о друга тихо, по-деловому. Один ключ от дела, которое у меня отняли. Другой от дома, который меня не звал. Оба мои.

На пороге лечебной стоял Марек в расстегнутом тулупе, без шапки, с красными от ветра ушами. Запах чужой самки на нем высох, но остался, как высохшая соль на воротнике. Он не снял его и не объяснил, просто смотрел на мою руку, замершую у кармана.

Кольцо в саквояже, сказал он тихо, словно у него во рту было стекло. Откуда ты знаешь.

Я не знала, что оно там, сказала я. Лина знала. Она положила его для меня, не для тебя.

Он сделал шаг назад, как от удара в грудь, которого не ждал. Поле дрогнуло, я почувствовала это даже сквозь закрытую дверь, и Лучик за моей спиной тихо ойкнул, потому что воздух в коридоре на секунду стал легче.

Это печать моя, сказал Марек. Не ее.

Она ее носила, сказала я. Она знала, что я приду. И она знала про чужой альфийский след у ворот задолго до тебя. Об этом она тоже написала. Ты хочешь прочесть?

Он не ответил. Вместо этого снял тулуп, повесил на крюк рядом с моим саквояжем, и запах чужой самки стал громче. Дора принесла из кухни вторую жестяную коробочку без надписи и поставила на полку, не глядя на меня. Я взяла коробочку, внутри оказалась медная монета с процарапанным тем же знаком, что на кольце. Лина