Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

Он подписал бересту, прижал ее ладонью к колену, встал и подал мне. Я взяла двумя пальцами, не за края, потому что на бересте остался его пот. Сложила и убрала в левый карман, рядом с ключами. Ключ от школы, ключ от лечебной, береста с его подписью. Три вещи, и все мои.

Утром я перепишу на чистый лист, сказала я. При свидетелях. Один экземпляр тебе, один мне, один в книгу дома.

Он кивнул и пошел к двери. У порога обернулся.

Таис.

Я подняла глаза.

Спасибо, сказал он.

Это было сказано так тихо, что я не была уверена, что он это произнес вслух. Но Лучик во сне выдохнул и разжал пальцы на моем подоле.

Береста в кармане горела холодом. Не бумагой, а кожей, потому что он писал своей ладонью, и пот остался на сгибе, и я чувствовала его сквозь ткань, пока спускалась в лечебную за свечкой. Лестница скрипела ровно, по-зимнему, и я считала ступеньки, чтобы не считать минуты.

В лечебной пахло сухим пустырником и камнем. Я зажгла свечу, подвинула к себе стопку тетрадей прежней хозяйки, ту, что перетянута тесьмой, и положила бересту рядом. Мне нужно было сверить почерк. Если Лина писала эти строки, я хотела знать, когда именно она узнала про чужого у ворот. И как.

Тетради пахли лавандой и старой кровью. Я пролистала верхнюю до середины, до записи про ночной срыв Лучика, и дальше, пока не наткнулась на страницу, где чернила были темнее, почти черные, как если бы руку держали над пламенем. Я поднесла свечу ниже.

«Сегодня в четыре утра у ворот стоял чужой. Не волк, человек. Духи меда и полыни, женские, не здешние. Мерек не слышит, он привык приказывать своим и не различает чужих за периметром. Я сказала ему. Он ответил, что я выдумываю. Я не выдумываю. Запах стоял до рассвета, потом его сняло ветром. Я завязала узел на левом конце связки пустырника, чтобы завтра проверить, вернется ли. Если вернется, я уведу детей к Таис. У нее школа, и она знает, что такое не кормить чужих за страх.»

Я перечитала дважды. Запах меда и полыни. Те же духи, что остались на воротнике Марека после делегации Ирмы. Те же духи, что он принес в дом сегодня ночью, когда вернулся с обхода. Только тогда они были свежие, как только что с чужого плеча.

Лина учуяла чужую самку за полгода до ухода. Марек не услышал. Ему сказали, он не поверил. Он и сейчас не поверил бы, если бы я не ткнула его носом в собственный воротник. Запах, который он носил на себе, не снимая, пока я не спросила вслух.

Значит, круг работал против него уже тогда. Ирма или кто-то из ее самок подходил к воротам, пока он спал. Лина это видела. Марек это отрицал. Лина ушла. Круг остался. И теперь Марек принес мне на воротнике тот же запах и не заметил, что я уже знаю, чей он.

Я закрыла тетрадь и положила ладонь на бересту в кармане. Три условия, его подпись, мой голос. Этого мало. Этого хватит ровно на зиму, если я сама буду следить за периметром его носа. Я умею. Я это делала в школе. Там меня травили за то, что я видела, кто приходит к наставнице по вечерам.

Я проснулась за два часа до рассвета от собственного сердца. Оно колотилось в ребра, будто я бежала, хотя я лежала в чужой сторожке, не раздеваясь, в рубашке, пропахшей чужими духами с чужого воротника. Потолок был низкий, темный, пахнущий старым деревом и мятой сушеной, которую Дора подвесила в углу. Я села, спустила ноги на холодный пол и посидела так, пока глаза привыкнут.

На столе лежали три вещи и тетрадь. Я зажгла огарок свечи, подвинула его ближе и взяла бересту с его подписью. Почерк крупный, косой, с нажимом на согласных. Он давил карандаш так, что береста трещала. Я поднесла бересту к странице тетради Лины, открытой на записи про чужой запах у ворот, и приложила одну строку к другой. Почерк был разный, но буква «у» у обоих имела одинаковый короткий хвостик, как у людей, которые учились у одного писаря. Значит, или Лину учил кто-то из его рода, или она сама когда-то писала рядом с ним и переняла крючок. Я запомнила. Это пригодится.

Я перечитала запись Лины третий раз, вслух, чтобы услышать собственный голос на чужих словах. «Духи меда и полыни, женские, не здешние. Марек не слышит, он привык приказывать своим и не различает чужих за периметром.» Я остановилась. Она написала «не слышит», а не «не верит». Не слышит. Это была не обида, это был диагноз. Альфа, который привык управлять своей стаей полем, глух к чужому следу за периметром, потому что поле работает только внутрь. Это физическое правило, которое мне никто не объяснял, но я уже выучила его носом и кожей.

Значит, мне придется стать его ушами. Не парой, не собственностью, а человеком, который стоит у ворот и говорит вслух, что пахнет. Как в школе, когда я дежурила ночами и записывала, кто приходит к наставнице по вечерам. Меня за это и выгнали.

Я сложила бересту пополам, потом еще раз, чтобы получился маленький плотный прямоугольник, и засунула в левый карман вместе с ключами. Тетрадь Лины закрыла, перетянула тесьмой и убрала в саквояж под чистую тряпицу. Печать для сургуча я трогать не стала, она мне сегодня не нужна. Мне нужен был чистый лист, чернила и три свидетеля, чтобы переписать условия договора на нормальную бумагу. Один экземпляр ему, один мне, один в книгу дома. Я это сказала вслух вчера, и он кивнул.

В кухню я вошла, когда за окном только-только посветлело. Дора уже сидела за столом, чистила репу и не подняла головы. Она знала, что я приду. Я молча достала из печи чугунок, в котором с вечера стояла овсяная каша на воде с каплей масла, разложила по мискам и поставила греться. Потом взяла из шкафчика жестяную банку с маком, отсыпала в ступку, растерла с ложкой меда и посыпала в миску, которая стояла на отдельной доске. Миску для Лучика. Каша с маком, как он просил вчера. Марек запретил ему сладкое,