Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

Я сложила оба письма вместе и перетянула тесьмой. Положила в саквояж сверху тетради. Если совет спросит, покажу оба. Если не спросит, покажу Лучику.

В коридоре затопали. Совет собирался. Я слышала голос Бронислава Карина, мягкий и ровный, как у человека, который привык решать чужие судьбы по бумаге. Слышала голос Ирмы, сладкий, с холодком. Слышала шаги Марека, тяжелые, неровные, человека, который не спал третьи сутки.

Я вышла из лечебной, заперла дверь, ключ убрала в левый карман, где уже лежал школьный ключ и береста с его подписью. Три вещи вместе. Я подержала их в кулаке, пока шла по коридору. Они были теплыми, потому что я не выпускала их из рук всю ночь.

В большой зале уже сидели. Дора поставила на стол глиняные чашки, не серебряные, и Ирма посмотрела на трещину, как на личное оскорбление. Бронислав Карин разложил бумаги, и я увидела сургуч: печать круга, не совета. Бумага, которая имеет право только советовать.

— Няня, — сказала Ирма, не вставая. — Совет ждал вас.

Я села напротив, не рядом с Мареком, не у двери, а на лавку у стены, где всегда сидела Дора. Это мое место. Я его не выбирала, но я его заняла.

— Я не няня, — сказала я. — Я травница при детях. По контракту.

Марек молчал. Он сидел во главе стола, и я видела, как у него на скулах ходили желваки. Он не спал. Он ждал.

Бронислав Карин положил передо мной бумагу.

— Совет круга, — сказал он, — постановил просить вас освободить детскую до полудня.

Я положила ладонь на бумагу, не читая. Я уже знала, что там написано.

— Это просьба, — сказала я. — Или приказ?

— Это совет, — сказал Карин.

— Тогда я советую совету прочитать устав, — сказала я. — Печать круга имеет право совета, не приказа. Чтобы приказ, нужна печать совета старейшин и подпись альфы.

Ирма встала. Самка с родовой булавкой встала рядом. Вторая самка осталась сидеть, и я видела, как она сжала губы.

— Вы забываетесь, — сказала Ирма.

— Я читаю, — сказала я. — Это разные вещи.

Марек кашлянул. Тихо, в кулак, но все замолчали.

— Моя няня, — сказал он, — останется при детях. Бумагу я подпишу позже. Когда прочитаю.

Я не посмотрела на него. Я смотрела на Ирму. У нее на воротнике шубы висела капля дождя, и я видела, как капля сползла по меху и упала на пол.

— А пока, — сказала я, — я попрошу совет выслушать мою дочь.

Мира стояла в дверях. Я видела, как она сжала руки. Я кивнула ей. Она вошла, встала рядом со мной, и я положила перед ней оба письма, перетянутые тесьмой.

— Прочитай, — сказала я. — То, что сверху. Вслух.

Мира развернула чужое письмо. Голос у нее дрожал, но она читала. «Милая моя Лина. Я давно тебе не писала. У меня все хорошо. Работаю у добрых людей. Береги детей. Когда вернусь, все расскажу».

— Это почерк Северины Полк, — сказала Мира. — Она гостила у нас летом. Я видела, как она пишет. Буква «у» стоит ровно. У мамы буква «у» ходит хвостом вправо.

Я развернула второе письмо, то, что написала Лина.

— А это, — сказала я, — почерк вашей матери, Марек Север. Узнайте его сами.

Тишина была как снег, который не падает.

Бронислав Карин побледнел. Ирма села, и я услышала, как у нее хрустнуло в спине. Самка с родовой булавкой смотрела в стол.

— Откуда у вас это письмо? — спросил Карин.

— Из кладовой, — сказала я. — Где ваш круг хранит свои доказательства.

Я встала. Забрала оба письма. Убрала в саквояж, под тряпицу, рядом с кольцом.

— Завтра, — сказала я, — я приведу сына. Он нарисует страх. И если совет не захочет его слышать, совету придется слышать меня.

Я вышла из залы. В коридоре стоял Лучик, босой, в длинной рубашке. Он держал угольный карандаш и смотрел на меня.

— Теть Таис, — сказал он. — Я нарисую.

Я взяла его за руку. Пальцы у него были холодные, но не дрожали.

— Завтра, — сказала я. — Сегодня каша с маком.

И мы пошли на кухню, где Дора уже грела молоко.

Кухня пахла молоком и подгорелой кашей. Дора стояла у печи, спиной ко мне, и мешала в котле так, будто хотела стереть с чугуна всю вчерашнюю ночь. Лучик забрался на лавку, прижал колени к груди и не отпускал мой подол. Угольный карандаш он спрятал в кулаке, как тайну.

Я сняла с гвоздя чистую тряпицу, обмотала ею клещики, сняла с полки глиняную миску. Дора обернулась, посмотрела на меня так, будто впервые видела, но ничего не сказала. Я насыпала в миску мака, плеснула теплого молока, добавила каплю меду из кувшина. Лучик потянулся к миске обеими руками.

— Теть Таис, — сказал он, — а страшное завтра?

— Завтра, — сказала я. — Сегодня мак.

Он кивнул и начал есть, аккуратно, без обычной торопливости. Я села рядом, на расстоянии ладони, и тоже положила руки на колени. Мне нужно было, чтобы он не видел моих пальцев. Они у меня подрагивали, и я не хотела, чтобы кто-нибудь это заметил.

Дора налила мне чай в ту же кружку с трещиной. Я подержала ее в обеих руках, потому что чай был горячий и потому что мне нужно было хоть что-то держать, кроме собственного лица.

— Они уехали? — спросила я.

— Нет, — сказала Дора. — Ждут ответа. У ворот.

Я кивнула. Значит, бумага осталась у Карина, совет висит, Ирма не уехала. Это хорошо. Мне нужно, чтобы Ирма ждала. Мне нужно, чтобы совет не успел придумать новую формулировку до утра.

В кухню вошла Мира. Босая, в длинной рубашке, с красными от бессонной ночи глазами. Она посмотрела на меня, потом на Лучика, потом на Дору.

— Можно, — сказала она, — я посижу тут?

Я подвинулась. Мира села рядом, теплая, пахнущая сном и мылом. Лучик протянул ей ложку с маком, и она лизнула, и сказала едва слышно:

— Сладкий.

Я смотрела на них и думала: вот мой дом. Не усадьба, не лечебная, не сторожка. Вот этот кусок стола, эта миска, этот мак. Если завтра совет прикажет мне уйти, я уведу Миру и Лучика с собой. Я согрешу против контракта, но не против них.

В дверь постучали. Не в кухонную, в парадную. Дора пошла открывать, и я услышала тяжелый шаг, от которого вздрогнула сковорода на полке. Марек. Он вошел, не снимая мокрой шубы, и в кухне сразу стало тесно. Глаза у него были красные, на скулах проступила щетина. Он