Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

Я подняла глаза. Марек смотрел на мою руку у кармана, и впервые за три дня я не отвела взгляда. Кольцо лежало в саквояже, печать тоже, и обе они были теперь моими, пока он не подпишет контракт на моих условиях. Я не уступлю ни одну, пока он не научится просить.

Мне нужно было проверить одну вещь, прежде чем выходить из лечебной. Я подняла с полки пустую жестяную коробку из-под монеты, перевернула и прочитала то, что было процарапано изнутри, там, где крышка прилегает к стенке. «Лина, Т.». Инициалы моей школы. Она шифровала моим знаком, потому что знала, что стая ищет любую бумагу с моим именем. Я записала в рабочую тетрадь три строки: «Коробка изнутри: Лина, Т.». «Печать на сургуче совпадает с кольцом». «Чужой след, о котором она знала за неделю до ухода». Тетрадка легла обратно в саквояж под кольцо, под печать, под монету. Три вещи из одного дома, и все они теперь говорят не против меня, а против него.

Марек не уходил. Стоял у крюка, смотрел, как я застегиваю саквояж, и я впервые заметила, что левая его рука висит не по-волчьи, а по-человечески, вдоль тела, как будто он забыл, что у него есть когти. Это была плохая примета. Значит, он устал не от ветра, а от собственного запаха.

Ирма приезжает завтра утром, сказал он. С двумя самками из круга. У них бумага о том, что няня обязана освободить детскую до совета.

Я застегнула саквояж и подняла его с полки одной рукой, не торопясь.

Бумага, сказала я. Под чьей печатью.

Под печатью круга, сказал он.

Я кивнула. Совет и круг это две разные вещи. Совет имеет право решать о детях, круг только советовать. Я выучила их устав, пока меня травили, и это единственное, что мне пригодилось.

Пусть приезжают, сказала я. Я не уступлю детскую без подписи совета. И без твоей подписи под моими условиями.

Какими.

Я назвала три. Первое. Я остаюсь до конца зимы, а не две недели. Второе. Никакой руны, никакого титула, никакого обряда. Третье. Дети остаются детьми, а не инструментом для нового брака.

Он молчал. Я слышала, как в детской капает вода с крыши на медный таз, и Лучик шуршит одеялом, и обе эти вещи были громче, чем его молчание.

Я подпишу, сказал он наконец.

Только тогда, сказала я, когда я положу ручку. Не раньше.

Он кивнул и пошел к лестнице, на полшага впереди меня. На третьей ступеньке обернулся.

Откуда она узнала про след, спросил он. Про чужого у ворот.

Я тоже поднялась на две ступеньки и остановилась ниже его, так что мне приходилось смотреть на него снизу вверх. Это было неудобно и правильно.

Она была травницей, сказала я. Она вязала пустырник узлом на левом конце. И она читала твой запах каждый день. Она знала, что ты не чувствуешь чужих, потому что ты привык приказывать своим.

Он отвернулся. На его шее поднялась красная полоса, и я поняла, что он не знал этого про себя. Или знал и не хотел, чтобы это говорили вслух.

Я прошла мимо него в детскую. Лучик сидел на кровати, обнимая колени. Мира сидела на полу рядом, рисовала углем на доске новую тень, длинную, с женской фигурой и оторванной рукой. Я посмотрела на рисунок и села рядом с ней.

Что это, спросила я тихо.

Та, которая приедет, сказала Мира, не отрывая угля от доски. Она будет мамой.

Лучик молча положил голову мне на бедро, как котенок, и я не стала его поднимать.

Голова Лучика на моем бедре была теплая и тяжелая, как маленький камень. Я не шевелилась, чтобы не спугнуть вес. Мира шуршала углем, длинная женская тень на доске становилась все отчетливее, и я впервые за утро выдохнула.

Дора поставила у двери поднос с двумя кружками. Одна была подклеенная, моя. Вторая новая, с гербом Севера по ободку, для хозяина дома. Ясно, зачем пришла. Я кивнула ей, и она ушла так же тихо, как вошла, не задержав взгляда на рисунке. Умная женщина. Знает, когда не смотреть.

Я отпила из своей кружки. Чай был сладковатый, с мятой, и я поняла, что Дора положила мяту, а не полынь. Полынь лежала бы в записке, полынь лежала бы на подносе отдельным свертком. Мята это просто чай. Значит, жест. Не совет, не подсказка.

Шаги на лестнице были медленные, волчьи, с тяжелой постановкой стопы. Марек вошел в детскую без стука, как входит тот, кто платит за дом, и остановился у порога. Он взял вторую кружку с подноса, отпил, поморщился.

Сладко, сказал он.

Это Дора, сказала я.

Он сел на лавку у печи, не на пол, не к детям, а на расстоянии вытянутой руки от меня. Лучик поднял голову, посмотрел на отца, снова положил мне на бедро. Марек проследил за этим взглядом, и у него на скулах проступила красная полоса, не злость, а стыд за то, что его сын выбирает няню.

Я отставила кружку.

Условия, сказала я. Ты сказал подпишу. Я хочу, чтобы ты записал их своей рукой.

Он молча вытащил из кармана огрызок карандаша и огрызок бересты. Не пошел за бумагой в кабинет, не стал искать чернил. Достал то, что было с собой, потому что знал, что я не дам ему времени передумать.

Я назвала три пункта, и он записал их криво, давя карандаш так, что береста трещала. Зима вместо двух недель. Без руны, без титула, без обряда. Дети остаются детьми. На строчке про руну карандаш замер. Он поднял на меня глаза.

Без руны, повторил он. Совсем.

Совсем, сказала я. Я не твоя пара, не твоя собственность и не буду ею. Я няня, которая работает руками. Если тебе нужна пара, это не ко мне, и мы оба знаем, к кому это ко мне.

Он опустил карандаш.

Ты ревнуешь, сказал он тихо, и я впервые услышала в его голосе что-то кроме приказа. Ты ревнуешь к Ирме.

Я не ревную, сказала я. Я отказываюсь быть заменой. Это разные вещи.

Он отложил бересту и посмотрел на меня долго, как смотрят на дверь, в которую не решаются войти.

Она не замена, сказал он. Она забота о детях.

Чужая забота хуже пустоты, сказала я. Я это знаю. Я это видела в школе каждый день.

Мира подняла голову от доски и посмотрела на меня так, словно я сказала пароль.