Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

за ней как тень, держа на отлете руки в белых варежках. На пороге она остановилась, будто хозяин кладовки, а не гость, и окинула взглядом мои руки, мою куртку, мой саквояж у двери. Я поставила кружку на стол и вытерла ладонь о фартук.

Та, которую прислали, пахла медом и полынью, и запах был такой плотный, что у меня защипало в носу. Я уже знала этот запах. Он сидел на воротнике Марека, когда он вернулся с обхода.

В кухню вошел Марек. Он посмотрел сначала на меня, потом на Ирму, и его скулы дрогнули, как от холода. Защитное поле не встало. Я это почувствовала сразу, как пустоту в грудине, когда воздух слишком легкий.

Дора поставила на стол три чашки и тут же убрала две, оставив только для хозяев. Я это тоже отметила. Когда экономка считает, сколько чашек ставить на гостей круга, значит, она знает больше, чем говорит.

Ирма не села. Она положила на край стола записку, запечатанную сургучом с оттиском волчьего клыка, перевитого буквой С. Круг, не совет. Я узнала печать, потому что такая же лежала в саквояже Лины.

Марек, сказала Ирма, стая ждет ответа. Ты обещал подумать до весны, а дети не едят и не спят. Мы готовы взять опеку, если ты не выберешь пару.

Она не смотрела на меня. Она говорила это так, будто меня в кухне не было, и это было хуже любого прямого оскорбления. Я стояла у стола со своей кружкой и молчала. У меня было право молчать, потому что контракт няни не давал мне голоса в совете, но зато давал мне право мыть посуду и видеть, кто что ест.

Я подняла кружку, подклеенную третьим швом, и поставила ее в сушильный шкаф. Мои руки были заняты делом. Это было важнее, чем отвечать Ирме.

Ты знаешь, что я не подпишу, сказал Марек, и голос у него был ровный, без рыка. Он даже не повысил его. Дети едят. Сегодня каша с маком, оба попросили добавки.

Я не подняла глаз, но почувствовала, как Ирма чуть повела плечом. Запах меда стал резче, будто самка стиснула зубы.

Мы видим, что ты устал, сказала старшая из двух круга, та, что поменьше. Стая хочет помочь.

Я пошла к двери, потому что кружка была вымыта и мне нужно было идти в лечебную. На пороге я обернулась.

У Марека на воротнике все еще пахло полынью. Ирма стояла так близко, что почти касалась его рукава. Я знала, что это ничего не значит, потому что объятие при встрече у волков принято. Но я также знала, что запах остается дольше, чем объятие.

Я спросила вслух, не думая, что скажу это при чужих.

Почему запах остался, если объятие было коротким.

В кухне стало тихо. Ирма повернула голову, и я впервые увидела ее глаза в упор, серые, как зимний лед. Марек посмотрел на меня, и я увидела в его взгляде что-то, что не было приказом. Это было удивление.

Мы прощались, сказал он. Коротко.

Коротко не значит чисто, ответила я. У меня в школе учили, что чужой запах на воротнике альфы это не прощание. Это приглашение.

Ирма сделала шаг ко мне. Ее каблук стукнул по половице.

Ты, сказала она, и голос у нее стал тонким, как бумага, ты кто такая, чтобы учить нашего альфу.

Я няня, сказала я. И травница. Я учу детей рисовать и варить кашу. Остальное меня не касается. Но если запах чужой самки остается на мужчине дольше, чем его объятие, это касается детей. Они чувствуют чужое до того, как понимают слова.

Марек не двинулся с места. Его защитное поле не встало, но и не упало. Оно просто дрожало, как воздух над горячей плитой.

Я не стала ждать ответа. Я взяла свой саквояж, потому что в нем лежала печать с волчьим клыком, и эта печать была от Лины, а значит, она мне доверяла больше, чем круг. И вышла.

Мои руки еще пахли полынью, которую я бросила в отвар для Лучика, когда услышала, как за спиной хлопнула дверь кухни. Не кухня. Парадная. Я считала шаги. Два коротких, один тяжелый, снова два коротких. Дора шла за кем-то, и этот кто-то не стал снимать обувь.

В лечебную я зашла первой, потому что ключ лежал у меня в левом кармане, рядом со школьным. Медный, без бирки от Лины, теплый от моего тела. Я вытащила его, повернула в замке и оставила дверь открытой на одну ладонь.

Мира пришла через две минуты. Она не постучала. Она просто встала в проеме, прижимая к груди тряпичную куклу с синей тряпкой и оторванной рукой, и смотрела, как я перебираю банки на полке. Левый рукав куклы болтался на нитке, и Мира машинально крутила его пальцами.

Она не ела, сказала Мира. Та, с медом. Она стояла у лестницы и смотрела на Лучика, как на вещь.

Я сняла с полки банку с подписью На двоих и поставила на стол. Стекло звякнуло о дерево тихо, по-домашнему.

Что она сказала, спросила я.

Что привезет нам новую маму. Что тять устал. Что мы должны слушаться.

Мира подошла ближе. Она положила куклу на стол, и я увидела, что под синей тряпкой у куклы прорисована крошечная мордочка волка, простая, детская, но узнаваемая. Мира взяла мою руку, повернула ладонью вверх и прижала к тыльной стороне кисти. Не к запястью. К кисти. К детскому месту, где кожа тоньше.

На, сказала она. Это тебе. Чтобы помнила.

Это тебе, сказала я. Чтобы помнила ты.

Она спрятала куклу за пазуху и ушла. Я слышала, как она прошла по коридору, остановилась у лестницы, и голос Ирмы, мягкий, медовый, окликнул Миру по имени. Мира не ответила. Я услышала, как она поднялась наверх, и считала ступеньки, пока не стало тихо.

Я открыла тетрадь Лины, третью от края, ту, что была перетянута тесьмой. Почерк был мелкий, с наклоном, и строка уходила вниз, как стебель. Если меня не станет, писала Лина, уведу детей к Таис. У нее школа, и она знает, что такое не кормить чужих за страх. Я видела ее на рынке. У нее руки те же, что у меня, и она их не отдаст, пока не поверит.

Я закрыла тетрадь и положила поверх банки с подписью На двоих. Ждала.

Марек пришел через полчаса. Он снял полушубок у двери, но не вошел. Он стоял в дверном проеме, и