Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

что-то твердое, завернутое в кусок холста. Развернула на колене. На холсте углем было нарисовано два круга и стрелка от одного к другому. Под рисунком Мира написала печатными буквами, каким учат в приходской школе: «ОНИ СКАЗАЛИ МАМЕ УЙТИ».

Я посмотрела на Миру. Она по-прежнему лежала к стене, дышала ровно, но ухо, которое я видела, горело красным. Значит не спит, слышит каждое слово.

— Кто дал тебе этот рисунок? — спросила я у Лучика, хотя уже знала ответ.

— Никто, — ответил он. — Мира нарисовала. Мира сказала спрятать в волка, чтобы тать не нашла.

Я положила рисунок обратно в тряпичного волка, зашила лапу ниткой из кармана, сунула игрушку обратно мальчику. Он прижал волка к груди и уставился на меня.

— Тять, а мама далеко?

— Далеко, — сказала я. — Но она оставила вам волка. Значит, помнит.

Он кивнул серьезно, как будто я сказала что-то очень важное про устройство мира, и снова уткнулся носом в тряпку. Я встала, подошла к кровати Миры, села рядом на корточки. Шепотом, чтобы Лучик не слышал:

— Зачем ты это сделала?

Мира перевернулась на спину. Глаза сухие, губы сжаты.

— Чтобы ты знала, — ответила она так же шепотом. — Мама ушла не потому что захотела. Ее заставили. Самка из круга приходила к нам, когда папа был на охоте, и говорила маме: «Уходи, или мы заберем Лучика в приют совета». Мама отвела нас к соседке и ушла в лес. Я видела из окна.

— Ты никому не говорила?

— Некому было. Папа спрашивал про записку, а про самку не спрашивал. Я молчала.

Я взяла ее руку, подержала. Костяшки у девочки были холодные, тонкие, как у матери, наверное.

— Мира, — сказала я, — это очень важно. Ты молодец, что рассказала. Но теперь это моя забота, не твоя. Ты больше не прячешь записки в игрушки. Если узнаешь что-то про совет, про самку, про маму — приходишь ко мне или к Доре. Не к папе. Папа не справится.

— Он не справится? — спросила она с детской прямотой.

— Он справится с волками и с морозом. С самками из круга — нет. Он их боится, хотя не показывает. А мне не страшно, потому что мне нечего терять кроме вас. Запомни это.

Она кивнула. Я встала, подошла к Лучику, присела, погладила его по макушке, убрала прилипшую щепку.

— Волк теперь целый, — сказала я. — Давай спать.

Он зевнул, показав два выпавших молочных зуба, и полез на кровать к сестре. Мира подвинулась, обняла его, и через минуту оба уже сопели. Я вышла, притворив дверь, и постояла в коридоре, пока дыхание не выровнялось.

В кабинете Марека горела свеча. Я постучала костяшками, вошла без приглашения. Он сидел за столом над чистым листом, перо лежало рядом нетронутое. Рисунок Миры я положила на стол перед ним, поверх листа. Он посмотрел на круги и стрелку, на подпись дочери, и лицо у него пошло пятнами, как при лихорадке.

— Это что? — спросил он хрипло.

— Мира прятала в игрушке брата, — ответила я. — Самка из круга приходила к твоей жене, когда ты был на охоте. Угрожала забрать Лучика в приют. Лина отвела детей к соседке и ушла в лес. Мира видела из окна.

Он молчал. Свеча потрескивала. Я ждала.

— Мира мне не сказала, — произнес он наконец.

— Мира не сказала, потому что ты спрашивал про записку, а не про самку. Ты ищешь, кто виноват, и находишь жену. Она нашла, кто виноват, и спрятала доказательство в тряпичного волка. Дети видят больше, чем мы думаем, Марек. И молчат они не потому что не доверяют, а потому что боятся, что взрослые сделают только хуже.

Он убрал руки со стола, будто обжегся. Я подождала, пока он посмотрит мне в глаза, а не в рисунок.

— Совет пришлет за самкой подбросившей платок, — сказала я. — Карин обещал. Но самка, которая приходила к Лине, может быть другая. Может быть та же. Я не знаю. Завтра я попрошу Миру описать ее. Если это та же самка, у нас есть свидетель ребенок. Если другая у нас есть причина не отдавать детей в приют совета до конца разбирательства. Ты готов объявить это стае?

Он кивнул, не сразу, а как человек, которому нужно время, чтобы слова дошли до ног. Я взяла рисунок со стола, свернула трубкой, спрятала в карман рядом с ключом от школы. Свиток был теплый от его свечи, пах сургучом и дымом.

— Мира нарисовала это углем из твоего камина, — сказала я уже в дверях. — Она приходила сюда ночью, пока ты спал. Не запирай кабинет, когда дети не спят. Лучше запирай, когда уходишь. Понял?

— Понял, — ответил он, и голос у него был как у человека, которому только что объяснили, что его собственный дом ему не принадлежит.

Я вышла, прикрыла дверь и пошла вниз, на кухню, поставить чайник. В печке догорали угли, и жестянка из-под мази, куда я ссыпала пепел от платка с рыжей шерстью, стояла на полке у окна. Я подвинула ее ближе к стене, чтобы не мешала, и накрыла чистым полотенцем. Пепел пах полынью, и я подумала, что где-то в этой усадьбе есть женщина, которая приносит с собой полынь, мед и чужую волчью шерсть, и эта женщина думает, что дети никому не расскажут. Дети рассказали. Дети всегда рассказывают, если кто-то слушает. Я слушаю. Мне за это платят пять монет в месяц, и я отработаю каждую, прежде чем уйду.

Хлеб на столе еще дымился. Я отломила горбушку, чтобы занять руки. Если Лучик опять не слышит поле отца вторую ночь, я уведу его в лечебную и закрою дверь на ключ. Это моя работа, это то, за что мне платят пять монет в месяц.

— Лечебная для детей, — ответил он глухо. — Она заперла ее, когда уходила. Я не открывал. Я не знал, что там.

Я повернула ключ и толкнула дверь. За дверью была маленькая комната с детской кроватью, застеленной серым одеялом, и полкой, на которой стояли три банки с подписями «Лучик», «Мира», «На двоих». На стене висел рисунок углем: две тени, большая и маленькая, держатся за руки. Тень большая была без лица. Лина не нарисовала ему лицо на прощание.

Глава 11 Разговор у лестницы

Я несла в кухню кружку с трещиной, когда услышала шаги на крыльце. Они были не его. Слишком легкие, слишком частые, с коротким шорохом юбки по мокрому снегу.

Ирма Вольская не стала ждать приглашения. Две самки круга шли