Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

Почерк был чужой.

Я знала почерк Лины по тетради в саквояже. Она писала быстро, с наклоном, буква «у» в конце слов всегда ходила хвостом вправо, как будто ей не хватало места. Тут буква «у» стояла ровно. Буква «д» была прямой, без верхней петли. Это писал человек, который не привык торопиться. Это писал человек, который хотел, чтобы поверили.

Я достала тетрадь Лины. Положила рядом. Свеча зашипела, оплывая на край, и я подвинула подсвечник, чтобы воск не капнул на стол.

«Лин, ты мне снишься. Лучик плачет по ночам, Мира не ест. Я не знаю, что им сказать. Береги себя. Жду. Марек».

Это он писал ей, когда она уже ушла. Почерк Марека я тоже знала, он расписывался в платежных книгах, которые Дора вела по хозяйству, и буква «у» у него ходила вправо, как у Лины. Это семейное, подумала я тогда. Теперь я смотрела на письмо, которое якобы она прислала ему, и видела почерк человека, который никогда не торопился.

Я сложила письмо и убрала в саквояж под тряпицу. Тетрадь положила сверху, чтобы буквы Лины легли на буквы чужого человека. Так, как их впервые положил Марек, когда нашел кладовую и не знал, что правда бывает двух цветов.

Я не стала его будить. Я пошла в большую залу, потому что мне нужен был свет и стол, за которым не спят.

Утром совет должен был собраться снова. Ирма Вольская приехала с двумя самками круга, и они стояли в сенях, не снимая шуб, как будто дом им не принадлежал и они лишь проверяли, не слишком ли он грязен. Дора подала им чай в глиняных чашках, не в серебряных, и я видела, как Ирма разглядывала трещину на боку, будто чашка была уликой.

Мне нужно было понять, кто написал это письмо. Мне нужно было понять, зачем.

Я села за стол, достала из саквояжа чистый лист и угольный карандаш. Не перо. Уголь. Потому что перо оставляет след, а уголь можно стереть, если ошибешься.

Лучик вошел в залу босиком, в длинной рубашке, и сел рядом, привалившись к моему боку. Я не отодвинулась. Мира прошла следом, встала у двери, сложив руки, как взрослая, и я увидела в ее глазах то, что видела каждый день: она ждала, что я уйду. Я не ушла.

— Теть Таис, — сказал Лучик, — а страх можно нарисовать?

— Можно, — сказала я. — Если знаешь, чего боишься.

— Я боюсь, когда тять кричит.

Я положила карандаш ему в руку. Провела его ладонь по листу, чтобы уголь не скрипел. Мира шагнула ближе, встала за плечом брата. Я не стала говорить «рисуй», я сказала:

— Покажи, откуда дует.

Он провел углем быстро, одним длинным движением, как махнул хвостом. Тень легла на лист, и я увидела: волк, но голова человечья, и от головы тянется запах. Я не видела запаха. Я видела, как волчонок втянул воздух и задержал дыхание. Тень на листе качнулась. Развернулась. Ушла в угол, как дым, и я поняла направление, откуда она шла.

Со двора. С ворот. С той стороны, где утром будет стоять Ирма.

— Стой, — сказала я. — Откуда ветер?

Лучик показал пальцем на угол стола. Я подвинула свечу. Тень на листе шевельнулась и пошла к двери. К той двери, за которой ждал совет.

Я услышала шаги. Марек стоял в коридоре, не входя, и я впервые увидела, что он не спит третьи сутки. Глаза красные, подбородок серый, но он стоял и смотрел на лист, как на карту.

— Это откуда? — спросил он.

— От страха, — сказала я.

Он подошел. Сел рядом, не вплотную, на расстоянии локтя. Я видела, как он втянул воздух, как Лучик, и как его плечи опустились. Он не приказывал ребенку не бояться. Он просто сидел рядом.

— С ворот, — сказал он. — Это ветер с ворот.

— Да, — сказала я. — И если завтра совет сядет в зале, а у ворот будет стоять самка круга, тень ляжет туда, куда надо ей. Не тебе.

Мира сказала тихо, не поднимая глаз:

— Я знаю, кто писал это письмо. Это почерк Северины Полк. Она у нас гостила летом, когда мама еще жила. Я видела, как она пишет.

Я положила ладонь на лист, прижала уголь, и тень под ней остановилась.

— Завтра, — сказала я, — ты это скажешь совету. Не я. Ты.

Утро пришло через серое окно, как вода через щель. Я не легла. Я сидела за столом в большой зале, и передо мной лежали три листа: чужое письмо, тетрадь Лины и чистый лист, на котором Лучик нарисовал страх. Угольный силуэт замер в углу листа, и я не хотела его трогать. Он был живой, пока его не трогаешь.

Дора принесла мне чай без подноса, просто в руках, как милостыню. Глиняная чашка, та же трещина на боку. Я отпила. Горький. Не чай, а наказание.

— Они там, — сказала Дора, кивнув на сени. — Ирма и две самки. В шубах. С бумагой.

— Я знаю, — сказала я. — Пусть войдут, когда соберется совет. Не раньше.

Дора посмотрела на меня, как на чужую, потом кивнула и пошла к детям. Я слышала, как она стучала в дверь детской каблуком, и как Мира встала, и как Лучик что-то промычал спросонок. Я допила чай, вытерла пальцы о подол и пошла к лечебной.

Там я зажгла свечу, закрыла дверь на ключ и достала из саквояжа серебряную коробочку с кольцом. Кольцо лежало на черном бархате, тонкое, без камня, с процарапанной буквой «С» и волчьим клыком, перевитым вокруг обода. Личная печать Марека для венчания первой жены. Я не отдала ему это кольцо вчера. Я не отдам его и сегодня. Это не мое, но это и не его. Это печать, которую он поставил на чужую руку и забыл спросить, хотела ли она этой руки.

Я положила кольцо обратно, закрыла коробочку и спрятала под тряпицу. Потом достала тетрадь Лины и нашла последнюю запись. Почерк быстрый, наклонный, буква «у» ходит вправо. «Я давно тебе не писала. У меня все хорошо. Работаю у добрых людей. Береги детей. Когда вернусь, все расскажу». Подпись: «Лина». Число, процарапанное ножом, за полгода до ухода.

Это она написала ему. Не чужой человек. Это она.

Я достала чужое письмо, найденное в кладовой, то, что Марек считал ее прощанием. Положила рядом. Буква «у» стояла ровно. Буква «д» была прямой. Это писал человек, который не торопился. Это писал человек, который хотел, чтобы