Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

— Таис, — сказал он. — Выйди.

Лучик вцепился в мою юбку. Мира положила руку на плечо брата. Я не двинулась с места.

— Нет, — сказала я.

— Выйди, — повторил он. — На крыльцо. Ненадолго.

— Говори тут, — сказала я. — У меня дети.

Он стянул шубу, бросил на лавку. Под рубашкой справа я видела тонкий шрам, как женский браслет, под рубашкой слева я видела, как у него ходит ребро. Он подошел к столу, оперся кулаками.

— Карин требует твою подпись под новой бумагой, — сказал он. — До утра. Иначе совет снимает опеку.

Я выпрямилась.

— Какой бумагой?

— Что ты остаешься только до конца зимы. И что зимой ты не выйдешь замуж за альфу другого рода.

Я закрыла глаза. Потом открыла. Лучик смотрел на меня, и я не хотела, чтобы он видел мое лицо таким, каким оно было.

— А если я не подпишу?

— Тогда совет пришлет своих нянь, — сказал Марек. — Из круга. И я не смогу им отказать.

— Ты уже не можешь, — сказала я. — Ты подписал бересту. Ты согласился, что я не твоя. А теперь они требуют от меня письменное обещание, что я не выйду за другого. Что дальше, Марек? Потребуют клятву, что я не рожу? Что я не буду кормить грудью? Где у них кончается эта бумага?

Он молчал. Мира прижала к себе Лучика и закрыла ему ухо ладонью.

— Я не подпишу, — сказала я. — Я не буду обещать совету, что не выйду замуж. Это моя жизнь. Не их.

— Тогда я не смогу тебя защитить, — сказал он.

— Ты не смог защитить Лину, — сказала я. — Не пугай меня тем, что уже не работает.

Он отшатнулся, как от удара. Я не хотела этого говорить. Я не хотела, чтобы это прозвучало так. Но я устала за ночь, и у меня не осталось мягких слов.

Дора поставила между нами чашку с водой. Просто поставила, и вода качнулась.

— Ты ставишь мне условие, — сказал Марек.

— Я ставлю дому условие, — сказала я. — Ты не обязана любить меня, но ты обязана не разрушать. А разрушаешь совет. Не я.

Он кивнул. Медленно, как человек, который учится на ходу. Потом повернулся к Доре.

— Чаю, — сказал он. — Крепкого.

И сел на лавку, на расстоянии вытянутой руки от меня. Не на пол. Не вплотную. На расстоянии, на котором можно думать.

Я посмотрела на Лучика. Мира убрала ладонь с его уха. Он отпустил мой подол и взял ложку.

— Тять, — сказал он. — Каша.

— Каша, — согласился Марек.

Дора налила ему чай в ту же кружку с трещиной, потому что другая была у меня. Он взял, не поблагодарив, и я видела, как у него дрогнули пальцы. Он сделал глоток, закрыл глаза и долго не открывал. А когда открыл, я уже налила себе еще воды, и в кухне было тихо, и Лучик доедал мак, и Мира молча грела ладони о мое плечо.

Кружка остыла у меня в руках, и я не почувствовала. Лучик доел мак, облизнул ложку и положил ее рядом с миской, ровно, как я его учила. Мира грела ладони о мое плечо, и я только сейчас поняла, что у нее пальцы ледяные, хоть она и сидела рядом с печью.

Марек допил чай, поставил кружку на стол и долго смотрел в нее, как будто там было что-то, кроме донышка.

— Я поеду к Карину, — сказал он. — Сам.

— Зачем? — спросила я.

— Скажу, что бумаги не будет.

— Он спросит почему.

— Скажу, что дети не продаются.

Лучик поднял голову.

— Тять, — сказал он, — мы не на рынке.

Марек посмотрел на него, и я увидела, как у него дрогнуло горло. Он наклонился через стол, поднял ладонь, но не дотронулся до сына. Просто подержал в воздухе и убрал обратно.

— Не на рынке, — сказал он. — Никогда.

Мира убрала ладонь с моего плеча и села ровно. Я подвинула к ней миску с остатками мака, она покачала головой. Я налила ей воды в чистую чашку, потому что кружек на всех не хватало.

Дора собирала посуду молча, не оборачиваясь. Я знала, что она слушает каждое слово, и была ей за это благодарна. Дора не вмешивалась. Дора просто была рядом, и от этого кухня держалась.

— Таис, — сказал Марек. Он не смотрел на меня, он смотрел на свои руки, лежащие на столе. — Мне нужна одна вещь от тебя. Не подпись. Не клятва. Только одно.

Я ждала.

— Если совет завтра пришлет своих нянь, — сказал он, — уведи моих детей в лечебную. Там потайной ход в подпол, он выходит к ручью за конюшней. Дальше лесник знает, куда вести. Ярек Лесной отвезет их в деревню к старому Северу.

Я посмотрела на него. Это был не приказ. Это была просьба, и он сам не знал, как ее произносить. У него выходило медленно и неуклюже, как у человека, который учится ходить заново.

— Дети не уйдут без тебя, — сказала я.

— Поэтому я прошу тебя.

— Я не обещаю, — сказала я. — Я делаю.

Он кивнул. Потом встал, надел шубу и вышел, не оглядываясь. Я слышала, как его шаги протопали по сеням, как скрипнула дверь, как всхрапнула лошадь у крыльца. Потом стало тихо.

Я села обратно на лавку. Лучик снова прижался к моему боку, и я положила ладонь ему на макушку. Волосы у него были мягкие, пахли сном и молоком.

— Теть Таис, — сказал он. — А если страшное придет, я нарисую.

— Нарисуешь, — сказала я. — А я его узнаю.

Мира посмотрела на меня, и я увидела в ее глазах что-то, чего не видела раньше. Не страх. Решимость.

— Я буду с тобой, — сказала она. — В лечебной.

Я повесила полотенце на крюк у двери и пошла в лечебную не через коридор, а через людскую. Так короче, и мне не придется проходить мимо кабинета альфы. Не хотела я сейчас думать про альфу. Не хотела про завтра.

В людской пахло щами и мокрым деревом. Служанка Оксана спала на лавке, подложив под голову скатерть. Я перешагнула через ее ноги и на секунду остановилась у окна. За стеклом висела темнота, и в ней медленно кружились белые хлопья. Первый снег в этом доме шел не как снег, а как сахарная пудра, которую кто-то сыпал с неба на мою голову.

Я открыла дверь в лечебную своим ключом. Медный ключ без бирки скрипнул в замке, и я вспомнила, как утром положила его в карман, а потом забыла про него, потому