Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

Стук в дверь. Не альфа — дети. Мира вошла первой, за ней Лучик, с перевязанной лапкой и виноватой мордочкой. За ними — Дора с миской маковой каши, от которой пахло так, что у меня самой свело живот. Лучик потянулся ко мне, я посадила его на колени, отогнула край бинта. Рана чистая, не горячая, опухоль спала. Хорошо. Значит, присыпка мяты и дубровки работает.

— Мама, каша, — прошептал Лучик, и слово это резануло меня по ребрам.

— Утром каша, мама лечит, — я подняла миску у Доры, отщипнула кусочек, дала Лучику на пальце. Мира стояла у двери, руки за спиной, взгляд слишком взрослый для девяти лет.

— Таис, — сказала она, и от того, как она выговорила мое имя, я поняла: сейчас будет что-то, ради чего меня позвали.

— Говори.

— Ключ от кладовой. Он висит у него в кабинете, на гвозде слева. Я слышала, как Дора вчера говорила кухарке: Ирма просила снять мерку для родового платья. Не с тебя. Со шкафа. С детского. Готовит до твоего приезда как будто уже мать.

Я отложила бинт. Смысл простой: Ирма не ждет, пока совет даст добро. Она уже шьет себя в этот дом. Мерка с детского шкафа — это не платье, это право заявить, что детская — это ее кровь, а моя — лишняя. Мне нужно было попасть в кладовую, увидеть, что именно она там снимала, и забрать у нее право первой руки. Мне нужно было получить ключ от кладовой из рук Марека, а не из рук Доры, которая передала бы его с оговоркой «только при мне».

Я сняла Лучика с колен, поставила на лавку. Мира протянула ему руку — он вцепился, не плача, только дыша часто.

— Мама, пойдем, — сказал он, и впервые это слово не было про меня. Оно было про сестру.

— Пойдем, каша стынет, — ответила Мира серьезно, увела его. Дора осталась. Я посмотрела на нее.

— Где он сейчас?

— В кабинете. С Самкой из круга, которая при Ирме. Бумагу привезли. Поехали вчера вечером, ночуют в людской.

Я вышла из лечебной, заперла ключ Лины в кармане вместе с берестой. Поднялась на второй этаж. У кабинета пахло чужими духами — мед и полынь, я уже знала этот запах. Они сидели внутри, слышались голоса, мягкие, как бархат. Я постучала. Тишина. Потом:

— Открыто.

Марек сидел за столом, напротив него — самка в коричневом платье, руки в муфте, глаза как две капли меда. На столе лежал лист с печатью круга. Я вошла, не дожидаясь приглашения, и встала у двери так, чтобы видеть обоих.

— Бумага, — сказал Марек. — Круг рекомендует Ирме Вольской войти в дом как будущей матери. До совета.

— У меня вопрос, — я посмотрела на самку. — Под бумагой подпись совета или круга?

— Круга, — она улыбнулась. — Совет соберется через четыре дня.

— Тогда у меня тоже бумага. — Я вытащила бересту из кармана, положила на стол рядом с их листом. — Подписана альфой. Три условия для няни до конца зимы. Дети неприкосновенны. Ключ от лечебной у няни. И отдельно — право не отдавать детскую никому, включая кандидатку в истинные, пока совет не подтвердит ее статус.

Марек смотрел на бересту так, будто видел впервые. Самка перестала улыбаться.

— Береста, — сказала она мягко. — Без свидетелей, без сургуча. Это не документ.

— Это его подпись при мне, при детях, при моем саквояже. Если совету нужен сургуч, я попрошу альфу сургуч. Я пришла не спорить. Я пришла за ключом от кладовой. Мне нужно пересчитать детскую одежду до приезда Ирмы Вольской. Если мерка снята с чужого шкафа, я хочу видеть, с какого.

Марек открыл ящик стола, достал ключ на шнурке. Протянул через стол. Я взяла, не касаясь его пальцев. Самка смотрела то на него, то на меня, и я видела, как под ее щекой дернулась жилка.

— Таис, — сказал Марек.

— Я на кухне, — ответила я. — Когда самка уедет, поговорим.

Я вышла. На пороге обернулась. Марек сидел неподвижно, его рука лежала на бересте, придавливая подпись, как будто боялся, что она улетит.

На пороге я остановилась не потому, что он окликнул. Просто ключ в руке был теплым, а шнурок — новым, не ношеным. Кто-то менял его недавно, и значит кладовую открывали не только я да Дора.

За дверью кабинета ходили. Я слышала, как самка собирает бумаги, как Марек что-то говорит ей тихо, по-деловому, без той тяжести, которая была в его голосе, когда он подписывал бересту. Это тоже было ответом, но не мне.

Я пошла по коридору. Лампы не горели, свет из окна был мутным, зимним. Пахло лавандой от чьих-то неубранных саше, и под лавандой — мед, и под медом — полынь. Я замедлила шаг у двери в кладовую. Замок был старый, латунный, с царапинами вокруг скважины. Сюда входили. Часто.

Ключ вошел мягко, будто его ждали. Я толкнула дверь и остановилась.

Кладовая была небольшой, но правильной. На левой стене — стеллаж с бельем: скатерти, простыни, наволочки, все сложено так, как складывает женщина, у которой есть время и спина. На правой — ряд закрытых сундуков, на каждом бирка с годом и инициалами. Под потолком — связки сушеных трав: пустырник, мята, дубровка, тот же набор, что висел в лечебной. Лина хранила здесь зимний запас, и его никто не тронул.

А на среднем сундуке, крышка которого была сдвинута, лежала ткань. Не белая, как белье. Красная, тяжелая, шерстяная, с вышитой по кромке волчьей мордой. Родовое платье. Его шили не для Ирмы — оно было старое, выцветшее по сгибам, с чужой подгонкой по талии. Его шили для Лины. И оно лежало здесь, не убранное, потому что никто в доме не хотел его ни хранить, ни выбросить.

Я подошла ближе. На крышке сундука, рядом с тканью, лежала мерная лента. Снятая не с тела — с плечиков, с чужого плечика. Детского. Костяные концы ленты были истерты так, будто их примеряли много раз, и к одному концу прилипла светлая шерстинка.

Я подняла ленту. Шерстинка была почти белой, с золотым отливом на кончике. Цвет Миры.

Дальше — хуже. Под тканью лежал конверт, не заклеенный, просто завернутый в обрывок той же красной шерсти. На конверте — ни имени, ни печати, только буква «Л», процарапанная ножом. Почерк ножа был знакомым: косой, с длинным хвостом у «Л», с нажимом вправо. Я уже видела такой почерк. В тетради Лины. В записи,