Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

Нет, не вернется. Море далеко, и там его поле не достает, и она больше не хочет, чтобы доставало. Но Мира не спрашивала, вернется ли мама. Она спрашивала, можно ли папу починить.

— Не знаю, — сказала я честно.

Мира кивнула. Она не плакала. Она дорисовала тень, и тень на стене шевельнулась, и я почувствовала запах — сухая полынь, мед, и под ним едва-едва тот запах, который я сегодня сняла с воротника Марека.

Я отвернулась к печке. Подбросила полено. Пламя подпрыгнуло и осветило стену, и тень на рисунке Миры вытянулась, и на секунду мне показалось, что она не падает внутрь дома, а падает наружу, как уходящая.

Шаги в коридоре. Тяжелые, медленные. Я не обернулась. Я слышала, как Марек остановился у двери лечебной. Долго. Может, минуту. Может, больше. Потом шаги ушли обратно, в сторону кабинета.

Я выпрямилась. Лучик спал. Мира рисовала. Письмо лежало у меня в правом кармане, и оно пахло так, что я чувствовала его сквозь ткань — сон-трава, полынь, мед, и под всем этим поле, которое пытается дышать за тебя.

Я достала письмо. Положила на лавку рядом с Лучиком, чтобы Мира видела. Она подошла, встала на колени, и я увидела, как она прочитала адрес на конверте — «Л», процарапанный ножом — и узнала мамин почерк. Ее пальцы легли на бумагу, и она замерла.

— Это мамино, — сказала она.

— Это мамино, — подтвердила я. — Хочешь прочитать?

— Я уже прочитала, — сказала Мира. — Она писала тете Лиде, не дяде. Я знаю, потому что тетя Лида приезжала и плакала.

Она сложила письмо аккуратно, по сгибам, и положила обратно мне в руку. Не в карман. В руку.

— Спрячь, — сказала Мира. — Если папа найдет, он опять нажмет. У него руки трясутся, когда он злится на маму.

Я сжала письмо. Бумага была тонкая, чужая, южная. На обороте я разглядела водяной знак — цветок, похожий на морской лотос. Тот самый, что растет у соленой воды.

— Мира, — сказала я, — ты не должна одна нести это. Ни ты, ни Лучик. Я понесу, пока не придет время.

Она кивнула. Я убрала письмо в правый карман. Левой рукой подвинула миску из-под каши поближе к Лучику, чтобы он, проснувшись, сразу почувствовал маковый запах.

Внизу хлопнула входная дверь. Потом голос Доры — тихий, ворчливый. Потом стук колес по обледенелой дороге. Ирма уезжала. Без мерки, без ответа, без сургуча на бересте.

Я посидела еще немного, пока Лучик спал, пока Мира дорисовывала дом с длинной тенью, пока за стеной Марек не двигался и не приказывал. Потом встала, отнесла Лучика наверх, в детскую, положила на кровать, подоткнула одеяло. Мира легла рядом, и тень от ночника легла ей на щеку.

Я заперла лечебную. Ключ положила в левый карман. Правый карман был тяжелым. Я пошла к себе в сторожку.

Глава 15 Чужие духи

Книга дома лежала на кухонном столе под гнетом из чугунной сковороды, и от нее пахло старой мукой и чужими чернилами. Я вытерла руки о передник и раскрыла тяжелую клеенчатую корку. Страница за страницей: рожь, соль, свечи, деготь, мыло, оплата за починку крыши над детской. Цифры стояли столбцами, рядом — фамилии, а под фамилиями суммы. Я вела пальцем по строчкам и сбилась на третьем имени. Три рубля серебром, крупа, два пуда, в графе «за что» — одна строка, выведенная ровным, без наклона почерком: «На няню, не считано».

За этой строкой шла другая, тем же почерком, без подписи: «Долг семьи Ровен — два рубля серебром за работу в школе с детьми стаи, не отдано». Под ней, свежими чернилами: «Удержано за молчание». Я перечитала три раза и перевернула лист. На обороте стояло: «На вино к сговору, рубль». Ниже: «На свечи к сговору, рубль». И отдельно, уже другой рукой, с длинным хвостом у буквы «у»: «К сговору готово. Марек».

Дверь кухни открылась без стука. Марек вошел на запах свежего хлеба, посмотрел на мои руки на книге, и я увидела, как у него сжались челюсти. Он знал эту строку. Он подписал эту строку.

— Эта книга не для посторонних, — сказал он.

— Я считаю долг дома, в котором живу, — ответила я и перевернула страницу обратно. — Здесь за мой труд записано «не считано». Что это значит?

Он не ответил. Я подвинула книгу к его рукам, пальцем ткнула в строку.

— Здесь написано «удержано за молчание». Это кто удержал? И за какое молчание мне платят, если я ничего не молчу?

Он молчал, глядя на страницу, и его пальцы легли рядом с моими, не касаясь. Я видела, как у него дрогнула жилка у виска. Я перевернула еще одну страницу и нашла имя Доры. Под ним стояло: «На леченье, после падения младшего, два рубля серебром. Получено». Рядом — другим почерком, с длинным «у»: «Половину отдала няне. Половину оставила себе». Я посмотрела на Дору, которая как раз вошла с противнем, и увидела, как она застыла у двери. Ее глаза метнулись к книге, потом к Мареку.

— Это кто писал? — спросила я.

— Экономка, — ответил Марек. — По моему приказу.

Дора опустила противень. В кухне стало очень тихо, только потрескивала лучина в печи.

— Сядь, — велел ей Марек.

Она не села. Она смотрела на меня, и я видела в ее взгляде тот старый страх прислуги, который не имеет имени.

— Дора, — сказала я мягко. — Ты отдала мне два рубка за лечение?

— Один, — ответила она тихо. — Один рубль и мелкая монета. Я отдала.

— А второй?

— Оставила себе. По приказу.

Марек не отвел взгляда. Я закрыла книгу, положила ладонь на клеенчатую корку и почувствовала под пальцами холод старых чернил.

— Теперь послушай меня, — сказала я альфе. — В этой книге я нашла три вещи. Первая: твоя рука написала «к сговору готово» рядом с расходами на вино и свечи. Вторая: твоя рука записала за мной долг школы, который я не брала, и удержала его за молчание. Третья: Дора получила приказ отдать мне половину моей же платы. Это не школа. Это дом, где меня сначала посчитали, а потом решили не считать.

Он шагнул к столу, и я увидела, как у него на скулах заиграли желваки. Он был зол, но не на меня. Он был зол на себя, и это была новая злость, которой я раньше у него не видела.

— Книга откроется совету, — сказал он.

— Совету она откроется через мои руки, — ответила я. — Я сама понесу ее в совет. И