Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

На столе уже лежал Лучик. Не на лавке, не на кровати — на самом столе, среди сухих трав и чистых бинтов. Марек положил его на плечо и принес сюда, пока я возилась с замком. Правая штанина была закатана выше колена, под тряпкой, пропитанной чем-то розоватым, виднелась рваная рана. Не глубокая, но длинная, от голени к подколенной ямке, с рваными краями. Мальчик дышал часто и не просыпался.

Рядом стояла Дора с полотенцем и медной миской. Вода в миске была чистой. Дора ждала.

Я поставила саквояж, вымыла руки в тазу у двери и села на табурет рядом со столом. Положила ладонь на лоб Лучика — горячий, но не лихорадочный. Упал с крыльца, поняла я, посмотрев на ссадину на виске. Отец принес его, не дожидаясь, пока я приду.

— Дора, — сказала я тихо. — Марля и присыпка. Та, что я готовила утром.

Дора не шевельнулась. Она смотрела на дверь за моей спиной. Я обернулась.

В дверях стоял Марек. Он не вошел, только остановился в проеме, и свет из коридора лежал у него на плечах. Лицо было в тени. Я видела только его руки, опущенные вдоль тела, и то, как он смотрел на сына.

— Я сама, — сказала я, не дожидаясь приказа. — Если ты войдешь, поле ляжет на ребенка. Ты знаешь.

Он не двинулся. Кивнул.

Я сняла повязку, промыла рану чистой водой, потом отваром ромашки из стоящего наготове кувшина. Лучик застонал сквозь сон, не просыпаясь. Я достала из саквояжа берестяную коробочку с присыпкой — мята, дубровка, толченая кора — и посыпала щедро, по всей длине. Запахло лесом и горечью.

— Дора, — сказала я, не оборачиваясь. — Подержи ногу.

Дора подошла, встала напротив, положила сухие старые руки на щиколотку мальчика. Я начала бинтовать. Марля была чистая, белая, я резала ее заранее, на три части. Первый слой лег на присыпку, второй — поверх, третий закрепил.

Лучик выдохнул, повернул голову и открыл глаза. Не испуганно — узнающе. Желтые, с вертикальным зрачком, волчьи.

— Тять, — сказал он хрипло, глядя мимо меня, на дверь.

— Тять тут, — сказала я, не оборачиваясь. — И я тут. Лежи.

Я затянула последний узел, положила ладонь ему на макушку. Волосы были мокрые от пота. Я подержала руку, пока дыхание не выровнялось. Тогда встала.

Марек все еще стоял в дверях. Он не вошел.

— Зайди, — сказала я. — Поле он уже услышал. Можно.

Марек шагнул внутрь. Поле я почувствовала сразу — не стеной, а волной теплого воздуха, которая прошла от него к столу и обратно. Лучик вздохнул и закрыл глаза.

— Помощь не нужна, — сказала я, начиная убирать миску. — Завтра перевязка. Через три дня сниму.

Марек не ответил. Он подошел к столу, положил руку на край, не на сына. Пальцы у него были белые, костяшки сжаты.

— Дора, — сказала я. — Отнеси Лучика в детскую. Я приду через час, посмотрю сон.

Дора подхватила мальчика на руки — бережно, как привыкла носить — и вышла. В дверях она обернулась, поставила на лавку у стены чашку воды, нетронутую, между мной и Мареком. И ушла.

Мы остались одни.

Я вымыла руки в остывшей воде, вытерла полотенцем, повесила сушиться. Марек молчал. Я слышала его дыхание и ничего больше. Потом он сказал, негромко:

— Заплачу.

Я обернулась. Он стоял у стола, ладонь на месте, где только что лежал Лучик.

— Нет, — сказала я.

— Зачем?

— Потому что ты отец. Отцы не платят за то, что их дети упали.

Он поднял голову. Я впервые видела его лицо при свечах — не резкое, не чужое, усталое. Под глазами лежали тени, на подбородке краснел свежий порез от бритвы. Он не спал.

— Я не знал, что он вышел на крыльцо, — сказал он. — Я был в кабинете.

— Знаю, — сказала я. — Он не виноват. И ты не виноват. Дети падают. Я замою ему колено и завтра он будет ползать по всему дому.

Марек убрал руку со стола. Он смотрел на меня так, будто я сказала что-то незнакомым языком.

— Ты не злишься, — сказал он.

— Злюсь, — сказала я. — На крыльцо. На перила. На себя, что не услышала, как он упал. Не на тебя.

Он кивнул. Медленно, один раз. Потом сказал:

— Я не дам вам зиму.

Я молчала.

— Но я дам вам утро, — сказал он. — С завтрашнего дня. Если ты согласна.

Я взяла со стола свою берестяную коробочку, положила в саквояж, застегнула ремни.

— Подумаю, — сказала я.

И это прозвучало почти как свобода.

Чашка воды стояла на лавке нетронутая, и пар от нее уже не шел. Я смотрела на нее и не видела. В голове крутилось одно: он сказал утро, не зиму, и это звучало как работа, а не как милость. Но цена не была названа, и именно это царапало мне горло изнутри.

Я подошла к лавке, взяла чашку и отпила. Вода была теплая, с привкусом железа. Миска после раны стояла в углу, розоватая вода в ней потемнела. Я отнесла миску к двери, выплеснула в коридорное ведро, сполоснула таз. Руки двигались сами, а голова считала.

Утро — это сколько. С рассвета до обеда, или с обеда до вечера, или только час, когда дети не спят. От этой меры зависело, смогу ли я варить кашу и перебирать травы, не спрашивая разрешения, и успею ли дотащить Лучика до печи до того, как на кухню войдет самка из круга с проверкой.

Марек все еще стоял у стола. Он ждал, пока я перестану мыть таз.

— Утро, — сказала я, не оборачиваясь. — Это с рассвета до полудня. Каждый день. Без проверяющих, без самок из круга, без записки на столе.

Он молчал. Я вытерла руки о полотенце, повесила сушиться и повернулась.

— Если ты согласен, я согласна, — сказала я. — Если нет — я остаюсь няней по контракту, и ты мне не должен.

— Согласен, — сказал он. Без паузы, как отрубил.

— Тогда я иду к детям, — сказала я. — И если Дора принесет мне самовар, я не откажусь.

Он не улыбнулся, но тени под глазами стали мягче. Он кивнул и шагнул в коридор. Я слышала его шаги по деревянному полу, тяжелые, ровные, пока не стихли за поворотом к кабинету. Потом хлопнула дверь — негромко, но плотно.

Я осталась одна в лечебной. Свечи оплыли, фитили в лужицах воска, на столе остался запах ромашки и мяты. Я обошла стол, проверила узелок на бинте — сухой, не промок. На полу у двери лежала тряпица, пропитанная