Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

— У Марека Северa, — сказала я. — И, возможно, у того кто ночью открывал.

— Вы обвиняете альфу?

— Я говорю что медный ключ у меня, и я его никому не давала. Если второй ключ есть у альфы, то спросите у альфы.

Он замолчал. Проверяющая самка повела платком по моей одежде. Никакого чужого запаха на мне не было — я ночью не выходила из дома, только из сторожки к лечебной по двору.

В этот момент дверь снова скрипнула. Вошел Марек. Он посмотрел на меня, на Карина, на Оксану. Лицо у него было спокойное, но я видела как у него на скулах проступили желваки.

— Записку на крыльце положил я, — сказал он Карину. — Почерк не мой, не няню, и не Доры. Я хотел чтобы няня вышла к проверке, а не пряталась в сторожке. Почерк я подделал сам, перо взял у советника прошлой зимой.

Карин дернулся.

— Зачем?

— Чтобы посмотреть придет ли няня, — сказал Марек. — И придет ли она с уликами или спрячет их.

Проверяющая самка переглянулась с кухаркой от Ирмы. Я видела как кухарка чуть отступила к двери.

— Шерсть в лечебной, — сказала проверяющая, — от самки с повязкой круга Ирмы Вольской. Запах полыни и меда.

Кухарка побелела.

— Мне дали ее завернуть в платок и положить на крюк в лечебной, — сказала кухарка. — Самка из круга, которая приезжала с Ирмой.

— Кто дал, — спросил Марек.

— Ирма Вольская, — сказала кухарка. — Сказала что няня опасна и шерсть это доказательство.

Карин сел. Проверяющая самка сняла повязку с руки — под ней был синяк от хватки.

— Меня послали подбросить шерсть и подтвердить что няня виновата, — сказала она. — Мне обещали место в круге если я подпишу что шерсть нюхала няню.

Тишина в кухне стояла такая, что я слышала как потрескивает печь.

— Бронислав Карин, — сказал Марек. — Вы получили доказательства. Записку подделал я. Шерсть подбросила Ирма Вольская. Проверяющая самка подкуплена. Кухарка дала показания. Няня не виновата.

Карин поднялся.

— Я доложу совету.

— Доложите, — сказал Марек. — И добавьте что ваша самка из круга Ирма Вольская будет отвечать за подброс улик.

Карин вышел. Проверяющая самка вышла за ним, не оглядываясь. Кухарка заплакала.

Дора поставила на стол чашку воды и глиняную миску с чистым льном. Чайник закипел. Я посмотрела на Марека. Он стоял у двери и смотрел на меня. Поле встало между нами, теплое, без приказа.

— Я подделал записку, — повторил он тихо.

— Я знаю, — сказала я.

— Я должен был сказать раньше.

— Вы сказали сейчас.

Я пошла в лечебную. Замок открылся с моего ключа. Я достала из-под лавки короб, развернула бересту с подписью склянок и убрала обратно. На полке с пустырником лежала моя ладонь, теплая. Поле все еще стояло. Я села на пол у печи и стала ждать когда Марек придет. Он пришел через минуту. Сел рядом. Плечом к плечу, молча.

Я сидела на полу у печи и слушала, как остывает воздух. Марек сел рядом — плечо к плечу, не касаясь. Его поле лежало тонкой пленкой, и я впервые не чувствовала в нем приказа. Только тяжесть и тепло его тела рядом с моим.

— Я должен был сказать раньше, — повторил он.

— Вы сказали сейчас, — ответила я. — Этого хватит.

Дора принесла глиняную миску с чистым льном и поставила между нами. Лед пах мятой и дымом. Я взяла его, приложила к запястью — там, где ночью жгло, когда Марек впервые взял меня за руку у печи. Жжение ушло. Марек смотрел, как я держу лед, и молчал.

Тогда я услышала шаги в коридоре. Тихие, осторожные, детские.

— Мама, — сказал Лучик из-за двери. — Мама каша.

Мира стояла за ним, прижимая к себе угольный карандаш. Глаза у нее были сухие, но губы дрожали.

— Мама, — повторил Лучик и шагнул в лечебную. Он был в человечьей форме, ночной рубашке, с перевязанной ногой. Он посмотрел на меня, на Марека, и подошел ко мне. Сел рядом, привалился к моему боку. Его волосы пахли ромашкой и сонным зверем.

Я положила руку ему на макушку.

— Каша будет, — сказала я. — Сейчас сварю.

Мира не двинулась с места. Она смотрела на нас, и я видела, как в ней ломается что-то, что она строила месяцами.

— Он не спал всю ночь, — сказала она. — Я слышала, как он ворочался. Утром я зашла — его нет. Я нашла его здесь, у двери. Он сидел и ждал тебя.

Я почувствовала, как Лучик прижался ко мне крепче. Его маленькие пальцы легли на мою руку поверх льда. Марек не шевелился. Он сидел на полу, в трех шагах от нас, и я видела, как его кулаки медленно разжимаются.

Поле встало стеной — не вокруг меня, не вокруг детей, а вокруг нас всех. Без звука, без приказа. Марек закрыл глаза, и я поняла, что он впервые за эту зиму не пытается командовать чужим сном.

Лучик закрыл глаза тоже. Его дыхание выровнялось. Мира подошла, села по другую сторону от меня. Она не прижалась, но ее колено коснулось моего. Тоже тепло.

Минуту мы сидели так. Потом Марек открыл глаза.

— Я не сварю, — сказала я. — Если встану, он проснется.

— Я сварю, — сказал Марек.

Мира посмотрела на него. Впервые я увидела в ее глазах не страх и не злость, а удивление. Она хотела возразить, я видела, как у нее дернулась щека, но не стала.

Марек встал, и Лучик действительно шевельнулся во сне. Я прижала его крепче, и он успокоился. Марек вышел из лечебной. Я слышала его шаги по коридору, потом по лестнице, потом на кухне. Через минуту запахло кашей.

Мира наклонилась к моему уху.

— Он никогда не варил, — сказала она тихо. — Ни разу. Мама варила, потом Дора.

— Теперь он варит, — ответила я.

Лучик спал, и его сон был человечьим — мягким, без звериного дыхания, без рычания. Поле стояло. Я чувствовала его кожей и знала, что оно не упадет, пока Марек варит кашу на кухне, пока Мира сидит рядом, пока Лучик спит у меня на коленях.

Я впервые подумала: я могу остаться. Не из страха, не из долга. Из-за того, что у печи в чужом доме спит ребенок, который назвал меня мамой только потому, что я не ушла.

Но я тут же вспомнила: стая через три дня ударит через дыру с кузнецом. Ирма ответит за подброс шерсти. Карин доложит совету. Бронислав Карин — я выучила это имя так, как не учила ни одного зимнего заклинания.

Дора принесла чашку воды