Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

— Это Оксана, — сказала Мира, не поднимая головы. — Она пришла мыть полы. Он ее не пускает.

— Сюда? — спросила я.

— На кухню, — сказала Мира.

Я кивнула. Оксана — это кухарка от Ирмы, которая только что дала показания. Марек не пускает ее на кухню, потому что варит сам. Это было странно и немного страшно.

Лучик проснулся, потянулся.

— Каша, — сказал он требовательно.

— Сейчас принесут, — ответила я.

Мира встала, помогла мне подняться с пола. Лучик не отпускал мою руку, и я не стала отпускать его. Мы вышли из лечебной вместе. На кухне Марек стоял у печи, в муке, с черпаком. Он посмотрел на нас, и я увидела в его лице что-то новое: не приказ, не злость. Страх, что каша не удастся.

— Сядь, — сказала я. — Я доварю.

Он сел. Впервые при мне. Лучик залез на лавку, и я налила ему кашу из котла. Горячую, с маслом.

— Мама, — сказал Лучик, пробуя.

— Моя, — сказала я.

Мира ела молча. Марек пил чай. Поле стояло.

Я домыла миску из-под каши, поставила ее на сухую полку и спрятала бересту Марека в карман вместе с ключом. Миска была горячая, через полотенце жгла пальцы. Лучик все еще сидел на лавке с деревянной ложкой в руке, и его сонное лицо было спокойным, человечьим, без рычания.

— Мама, — сказал он, посмотрев на меня снизу вверх.

— Моя, — повторила я уже в третий раз за утро и поняла, что голос у меня дрогнул.

Марек встал из-за стола, не оборачиваясь, и вышел в сени. Я услышала, как он открыл наружную дверь, и холодный воздух потянул по ногам. Кто-то вошел — тяжелый, в мокрой обуви, с запахом мокрой псины и конского пота.

— Альфа Марек, — сказал мужской голос. — Гонец от совета. Бронислав Карин зовет на круг до полудня. Дело о шерсти и подбросе. Ждут тебя и няню.

Марек не ответил. Я вытерла руки полотенцем и вышла в сени. Гонец стоял у порога — высокий, в плаще, с мокрыми брызгами на сапогах. Лицо у него было скучное, привычное к чужим поручениям.

— Няня тоже, — добавил он, увидев меня. — Совет требует обе стороны.

— В котором часу сбор, — спросила я.

— В десять, — сказал гонец и ушел, не дожидаясь ответа.

Я вернулась на кухню. Марек стоял у печи, и его плечи были напряжены так, что ткань рубашки натянулась на лопатках. Лучик доедал кашу, а Мира сидела с прямой спиной и смотрела в тарелку.

— Через два часа, — сказала я. — Мне нужен платок с шерстью и книга дома.

Марек кивнул и пошел в кабинет за ключом от кладовой. Мира встала, собрала тарелки. Я взяла Лучика на руки — он сразу обхватил мою шею и прижался щекой к плечу. Рана на его ноге ныла, он шипел через сон.

Я пошла в лечебную. Достала с верхней полки короб, вынула платок с рыжей шерстью. Запах полыни и меда был резче, чем вчера — от тепла. Я поднесла платок к лицу Лучика. Тот не шевельнулся.

Утро было тихое и холодное, пахло хлебом и дымом. Я закрыла короб, спрятала ключ в карман и пошла в кладовую за книгой.

Марек ждал меня у двери.

— Я понесу, — сказал он и взял книгу.

— Неси осторожно, — сказала я. — На ней подпись твоей руки и подпись Карина. Если уронишь, совет скажет, что я фальшивомонетница.

Он посмотрел на меня. В глазах не было злости, только усталость.

— Я не ронял, — сказал он.

— Я знаю, — ответила я.

Мы вышли на крыльцо. Снег лежал ровным слоем, и на нем уже стояли следы гонца. Лучик на моих руках смотрел на снег и тянул к нему руку.

— Нельзя, — сказала я. — Рана.

— Каша, — сказал он.

— Потом, — пообещала я.

Марек пошел первым. Я за ним. Мира осталась в доме с Дорой. Снег скрипел под ногами, и я чувствовала, как Лучик засыпает у меня на руках — ровно, глубоко, по-человечески.

До совета оставалось полтора часа. У меня в кармане лежала береста, в руках — спящий ребенок, а в чужой книге под чужим именем стояла сумма, которую я должна была сегодня назвать вслух.

Я не боялась. Это было хуже.

Снег скрипел под ногами, и я считала шаги не до совета, а до того момента, когда Лучик на моих руках перестанет дышать мне в шею. Он не переставал. Его ладонь лежала у меня на ключице, маленькая и тяжелая, как кусок теплого хлеба.

Марек шел впереди, и я смотрела на его спину. На ней под рубашкой двигались лопатки, и это было странно — я никогда не смотрела на мужчину так долго и так близко. Он нес книгу дома обеими руками, прижимая к груди, как ребенка.

— Дай мне, — сказала я. — Устанешь, уронишь.

— Не уроню, — ответил он не оборачиваясь.

Я не стала спорить. Поле шло за нами мягко, и я знала, что оно не упадет, пока он несет чужую правду в чужих руках. Лучик спал, и его сон был человечьим.

Мы вышли на площадь. Три крыльца с резными столбами, между ними — утоптанный снег и две кадки с замерзшей водой. У среднего крыльца стояли двое в плащах. Я узнала одного — советник стаи. Лицо гладкое, сытое, борода подстрижена ровно.

— Альфа Марек, — сказал он. — И няня. Совет ждет.

Марек остановился. Я встала рядом. Лучик на моих руках проснулся и спмотрел на чужие лица, и я почувствовала, как его пальцы сжались у меня на шее.

— Мне его нести нельзя, — сказала я советнику. — У него рана.

— Оставишь у крыльца, — ответил советник.

— Он мой, — сказала я. — Я его не оставлю.

Советник посмотрел на Марека. Марек не шевельнулся.

— Пусть войдет с ребенком, — сказал Марек. — Совет не запрещает.

Мы вошли. Зал был низкий, с дубовыми лавками, пахло старым деревом и воском. За столом на возвышении сидели трое. Я узнала Карина — маленький, седой, с пером в руке. Рядом — крупная самка с золотой цепью на груди. Третьего я не знала.

— Садись, — сказал Карин, не поднимая глаз.

Марек сел на лавку у стены. Я осталась стоять. Лучик у меня на руках смотрел на самку с цепью, и я почувствовала, как он напрягся.

— Няня Ровен, — сказал Карин. — Объясни совету, откуда у тебя платок с рыжей шерстью.

Я молча достала из кармана платок и положила