Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

Ирма посмотрела на Карина. Карин посмотрел на самку из круга. Самка посмотрела на меня. Я встретила ее взгляд. Она отвела первой. Я не улыбнулась. Мне было не до улыбки. Мне было до того, чтобы Лучик, когда проснется, не увидел во дворе чужое родовое платье, на котором уже отмечено место под руну. Я перевела взгляд на Марека. Он чуть кивнул. Не приказ, не разрешение. Кивок человека, который впервые за долгое время услышал собственный голос в моем ответе и не испугался его.

— Снимайте мерку, — сказал он Карину. — При мне. При Ровен. При детях, если они проснутся. И если платье пахнет не ею, я подпишу возврат ткани и серебра стае лично, без сговора. Если пахнет ею, я подпишу другое. Что это платье мокрое от чужого одеколона и шилось без невесты на заказ совета.

Карин не ответил. Ирма молча развернула сверток. Платье было кремовое, плотное, с вышивкой по вороту в виде волчьих лап. Пахло крахмалом и чужим одеколоном. На мне не пахло ни крахмалом, ни чужим одеколоном. На мне пахло ромашкой, мятной присыпкой и юбкой Лины. Если приложить ткань к моему плечу, совет сам увидит, чья кожа оставляет след, а чья только нюхает шов.

Я не стала ждать. Я отдала платок Карину, книгу оставила при себе и пошла обратно в дом. У двери обернулась. Марек все еще стоял на крыльце и смотрел на меня. Не на сверток. На меня. И впервые за все время мне не хотелось отвести взгляд. Я только сказала:

— Лучик проснется через час. Если совет хочет видеть, как он спит в человечьей форме после моего лечения, пусть поднимается в детскую. Если хотят видеть, как он воет после чужого платья, пусть остаются во дворе.

Я вошла в дом и закрыла за собой дверь. На лестнице стояла Мира с углем в руке, и я не знала, сколько она уже слышала.

Я прикрыла дверь на щеколду изнутри, и Мира не спросила, зачем я это сделала. Она стояла на третьей ступеньке, ниже меня на полголовы, и сжимала уголь так, будто это была не палочка, а рукоять ножа, которому ее научили доверять. Уголь был новый, мягкий, из печки Доры, и на нем еще держался запах теста и жира. Я знала этот уголь. Такими Мира рисовала тени страха. Такими она оставляла следы на стене, которые взрослые потом оттирали тряпкой и не понимали, что не отмыли.

— Ты слышала, — сказала я. Не спросила, сказала. У нее на виске билась жилка, и я поняла, что она слышала не только конец, а почти все.

— Про платье, — ответила она тихо, — и про мерку, и про то, что мама боялась. Я слышала, как ты сказала маме про шов. Я не знаю, какой шов.

Я села на ступеньку ниже нее, чтобы мои глаза оказались на уровне ее подбородка. Так меня учил старый Север разговаривать с детьми, которые стоят выше. Не смотреть вверх, не смотреть сверху, не задирать голову, чтобы ребенок видел только твой лоб и думал, что ты его судишь.

— Шов, — сказала я, — это когда ткань сшивают по фигуре. У платья есть своя фигура, под которую его шили. Если фигура под меня, то шов будет мой. Если под другую женщину, то шов будет чужой. Ты чувствуешь, что тебе шьют одежду, и видишь, под чью руку заложен рукав.

— А мама, — сказала Мира, — маме шили под нее?

— Маме шили под нее, — ответила я. — Но потом мама захотела уйти. И когда она ушла, ей перестали шить. Платье осталось, а рукав под нее закончился.

Мира опустила уголь. Он ткнулся в ступеньку и оставил маленькую круглую тень. Она посмотрела на эту тень, потом на меня.

— Ты не уйдешь, — сказала она. Не вопрос, утверждение. Она впервые сказала мне это вслух, и у меня внутри что-то сжалось, короткое и горячее, как будто кто-то взял меня за ворот и слегка тряхнул.

— Я не уйду, пока вы не попросите, — ответила я. — Но если вы попросите, я уйду. Я не обещаю остаться навсегда. Я обещаю остаться, пока я вам нужна, а не пока стае удобно, чтобы я тут была.

Мира молчала долго. Я слышала, как внизу, за закрытой дверью, Ирма объясняет Карину, что платье шилось по мерке шкафа, а не по моему плечу, и что самка из круга может это подтвердить, если совет потребует. Карин молчал. Самка из круга молчала тоже. Их молчание было громче их голосов, и я поняла, что Марек на крыльце добился своего: они не уйдут с платьем, пока совет не даст им на это письменное разрешение, а разрешение совет даст только после проверки, а проверка будет при мне и при детях, и они этого не хотят, потому что дети уже видели слишком много.

Мира протянула мне уголь.

— Нарисуй, — сказала она. — Не тень. Меня. Я хочу видеть, как ты меня нарисуешь.

Я взяла уголь. Он был теплый от ее руки. Я поднесла его к ступеньке и на секунду замерла, потому что поняла: она просит меня нарисовать ее в первый раз, а я еще ни разу не рисовала ребенка, только взрослых и только тех, кого лечила. Но она ждала, и Лучик в детской тоже ждал, и Марек за дверью ждал, и Ирма с Кариным во дворе ждали, пока я закрою эту щеколду и не открою, пока они не докажут, что платье пахнет крахмалом, а не мной.

Я положила уголь на ступеньку и нарисовала Миру. Не всю, только лицо, потому что уголь был мягкий, а ступенька каменная. Лицо получилось узкое, с тяжелой нижней губой, с глазами, которые смотрели чуть в сторону, как у всех детей, которые привыкли следить за чужими руками, чтобы знать, что им не сделают больно. Под лицом я провела одну линию плеч и остановилась, потому что Мира сказала «хватит».

Она смотрела на свой рисунок. Уголь на камне не оживал, это был обычный рисунок, без тени, без страха, без волчьего воя. Просто лицо девочки, которая умеет держать уголь как нож.

— Я похожа, — сказала она, — но у меня тут, — она ткнула пальцем в свою щеку, — есть ямка. Ты не нарисовала ямку. У Лучика тоже есть ямка, только с другой стороны.

— Я нарисую завтра, — пообещала я. — Уголь кончился.

— Нет, — сказала Мира. — Уголь кончился, потому что ты стерла его о палец, когда рисовала мне рот. Видишь.

Она показала мне мой