Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

— Мира не захочет.

— Мира захочет. Она дочь прежней хозяйки. Ей нужно видеть, что платье не ее матери. Это не про меня, это про нее.

Марек посмотрел на меня долго. Его глаза были красные, не от вина, а от бессонницы и от того, что он, видимо, плакал ночью, когда думал, что никто не слышит. Я не подала виду. Я взяла его руку через стол и повернула ладонью вверх. Заноза сидела глубоко, под кожей, и я достала ее ногтем, быстро, без предупреждения. Он дернулся, но не отдернул руку.

— Держи, — сказала я и положила занозу на край тарелки.

Он посмотрел на занозу, потом на меня, потом на детей, которые стояли на пороге кухни и смотрели, как я вытаскиваю занозу из пальца их отца. Лучик улыбался. Мира держала его за руку и не улыбалась, но и не хмурилась, и это было больше, чем я ожидала в это утро.

Глава 19 Печать на ладони

Я стояла на крыльце босая, в одной рубашке Лины, перешитой по моему бедру со швом с изнанки мужской обувной иглой, и смотрела, как Дора натягивает на перила мокрую рогожку. На улице сыпало мелким снегом, каждая снежинка ложилась на камень и тут же таяла. Полоса угля, проведенная Мирой вчера по моей щеке, уже стерлась, но я все еще чувствовала на скуле сухое тепло.

— Таис, — сказала Дора, не оборачиваясь. — Карин прислал людей к воротам. Говорят, проверка мерки.

Я кивнула. Утро обещало быть грязным.

В сенях пахло холодным деревом и сырой шерстью. Я натянула свои сапоги, обмотала голени плотной тканью поверх края рубашки, чтобы снег не сыпался внутрь, и взяла со стола свой саквояж. В нем лежала чистая береста, кусок угля и крошечный пузырек с уксусом — на случай, если кто-то из проверяющих вздумает показать мне поддельную подпись. Береста осталась с вечера в кабинете альфы, но я знала, что Марек не спал.

Калитка скрипнула, когда я подошла. За воротами стояли трое. Бронислав Карин в длинном кафтане с меховым воротником, Ирма Вольская в шубе, пахнущей чужим одеколоном и крахмалом, и самка из круга — та самая, что подбросила платок с рыжей шерстью. У самки на пальцах я заметила свежую настойку полыни: она пыталась смыть запах.

— Няня, — сказал Карин, и голос у него был мягкий, как перчатка на кулаке. — Совет приказал снять мерку для родового платья. При свидетелях. Сегодня.

Я вынула из кармана свой медный ключ без бирки, тот самый, что нашла на каминной полке лечебной, и повертела его в пальцах.

— Мерку снимут, — сказала я. — С меня. И приложат к платью Ирмы. Здесь, при всех.

Ирма дернула подбородком. У нее на шее блеснула тонкая цепочка — родовой знак северского дома, который она носила без права.

— Платье не для тебя, — сказала она.

— А для кого? — спросила я. — Для женщины, которая войдет в этот дом через две недели? Для той, чье имя вы еще не написали?

Карин кашлянул.

— Няня, процедура не обсуждается. Совет распорядился.

— Совет распорядился снять мерку, — сказала я. — С кого — не уточнил. Я стою здесь, я в своем праве. Пусть шьют под меня, а потом носит тот, кому достанется.

Марек вышел на крыльцо без шапки, в расстегнутой рубашке, как вчера. Утренний холод кусал его за шею, но он не поднял воротник. Он встал между мной и кругом так близко, что я слышала, как под рубашкой стучит его сердце.

— Мерку снимут с нее, — сказал он, не глядя на Карина. — С няни. Потом я подпишу, что платье остается под печатью совета. Без сургуча, без копии. Самка, что подбросила платок с рыжей шерстью, ответит при всех.

Самка из круга попятилась. У нее на виске выступила испарина.

— Марек, — сказала Ирма. — Это бунт.

— Это порядок, — ответил он. — В моем доме.

Карин снял шапку. Я видела, как у него побелели костяшки пальцев, сжимавших шапку. Он посмотрел на меня — не на мое лицо, а на мои руки, державшие ключ, потом на бересту в моем саквояже, потом на Марека. Он понял, что я готова положить книгу дома на эти перила.

— Хорошо, — сказал он. — Свидетели будут. Самка из круга ответит. После обеда.

— До обеда, — поправила я. — Пока снег не лег на мерку.

Марек не шевельнулся. Карин кивнул и отступил к саням. Ирма пошла за ним, на ходу расстегивая верхнюю пуговицу шубы, словно ей стало жарко. Самка из круга задержалась у ворот. Она посмотрела на меня так, будто я держала у нее под сердцем нож.

— Я не знал, кто эта женщина, — тихо сказал Марек, когда сани скрылись за поворотом.

Я не ответила. Я смотрела на свои босые ступни на мокром камне крыльца и думала о том, что к обеду мне нужно будет раздеться перед двумя свидетелями из круга, чтобы доказать, что мое тело — не их ткань, не их выкройка, не их чужая невеста. На запястье у меня не было ни руны, ни клейма, и я впервые была этому рада.

К обеду я переоделась в чистую рубашку, туго перетянула волосы лентой и сама отнесла на кухню чугунный таз с горячей водой. Дора молча поставила рядом чистое полотенце, кусок мыла и гребень. На столе уже лежали мои береста, уголь и пузырек с уксусом. Я разложила их по порядку: береста слева, уголь справа, уксус посередине. Между ними — медный ключ без бирки. Это была моя витрина.

В кухню вошли двое свидетелей из круга: пожилая самка с шрамом через бровь и молодая, почти девчонка, с красными от мороза руками. За ними — Карин, уже без шапки, с пером и листом. За Кариным — Ирма, которая несла сверток с платьем. От него пахло крахмалом и чужим одеколоном.

— Начнем, — сказала пожилая самка.

Я вымыла руки, обтерла их полотенцем и повернулась к тазу. Вода была теплой, почти горячей, и от нее поднимался пар. Я стянула через голову рубашку, оставив только льняную повязку на груди и штаны до колена. По коже прошел холод, но я не повела плечом. Пусть смотрят. Пусть записывают.

Пожилая самка обошла меня кругом, задержалась у плеча, потом у бедра, потом у щиколотки. Молодая записывала на отдельном листе. Карин стоял у двери и смотрел на мои руки, а не на тело. Это было его мелкое одолжение, и я его приняла.

— Мерка снята, — сказала пожилая. — Грудь три, талия