Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

В окно людской я видела двор. Снег все так же скрипел под ногами Карина, который уходил к саням. Самка из круга ждала его у задка, кутаясь в шубу. Ирма стояла чуть поодаль, и я не могла разобрать выражения ее лица, но видела, как она сжала кулак в муфте.

Я отвернулась. У меня в кармане лежала жестянка с пеплом, ключ без бирки и записка Карина. Три вещи, которые могли меня убить. Три вещи, которые я прятала под рукой спящего ребенка.

Лучик чихнул еще раз и открыл глаза. Посмотрел на меня снизу вверх и улыбнулся двумя углами рта.

— Каша, — сказал он.

— Каша, — согласилась я.

Я подвинула к нему миску и помогла сесть. Он взял ложку и начал есть, глядя на меня. Каша текла у него по подбородку, и я вытерла ему лицо краем своего платка.

— Тять, — сказал он.

— Тять, — согласилась я.

Я поела с ним из одной миски. Каша была горячая и соленая, и я почувствовала, как у меня дрогнули руки. Я положила ложку и посидела так, пока дрожь не прошла. Потом снова взяла ложку и доела.

В сенях послышались шаги. Марек. Я узнала его по тяжелому ритму. Он остановился в дверях людской и посмотрел на нас с Лучиком. Я не подняла головы.

— Каша есть, — сказала я.

Он подошел к столу и сел напротив. Дора молча поставила перед ним миску. Он взял ложку и начал есть. Мы ели втроем, и никто не говорил ни слова. Только стук ложек о миску и ровное дыхание Лучика.

Когда миска кончилась, Марек положил ложку и посмотрел на меня.

— Спасибо, — сказал он.

Я не ответила. Просто собрала миски со стола и отнесла к Доре. У меня дрожали руки, и я уронила одну миску. Она звякнула о чугунок, и Лучик поднял голову.

— Все хорошо, — сказала я. — Пошли в детскую. Мира ждет.

Я взяла Лучика на руки и пошла к лестнице. Марек встал из-за стола и пошел за мной. Мы поднимались по ступеням, и я слышала за спиной его дыхание, ровное и тяжелое. На середине лестницы он остановился.

— Я не дам вам зиму, — сказал он тихо. — Я дам вам утро.

— Утро мое, — сказала я, не оборачиваясь. — Зиму я продам сама.

Я поднялась наверх и понесла Лучика в детскую. Мира сидела у окна и рисовала углем. Увидев нас, она отложила уголь и подошла.

— Спит, — сказала я.

— Нет, — сказала Мира. — Уже нет.

Я опустила Лучика на кровать. Он сразу свернулся под одеялом и закрыл глаза. Мира села рядом и взяла его за руку. Я стояла у двери и смотрела на них.

Марек поднялся наверх следом и остановился в коридоре. Я вышла из детской и прикрыла дверь.

— Сегодня я ночую в сторожке, — сказала я. — Завтра приходи к лечебной после рассвета. Я перевяжу тебе ссадину.

Он кивнул.

— Няня, — сказал он.

Я посмотрела на него. У него в глазах было что-то, что я не могла назвать. Я отвернулась и пошла по коридору к черному ходу.

Мы вышли на крыльцо. Снег все так же скрипел. Лучик на моих руках не проснулся.

— Спасибо, — сказала я Мареку.

Он не ответил. Просто пошел вперед, и я пошла за ним, и поле шло за нами до самой усадьбы.

Глава 18 Долг в книге. Последний ключ

Лед на ступенях крыльца я не стала скалывать. Подсыпала песком, положила у порога сухую рогожку и пошла обратно в лечебную, потому что до приезда совета оставалось меньше часа, а у меня на столе лежала книга дома — та самая, заляпанная мукой и чернилами, которую я вчера забрала у Доры из-под стеклянной дверцы.

Книгу я раскрыла на середине. Строки шли ровными столбцами, как шкуры на крюке. Расход мяса для стола, крупа, воск для свечей, подковы для жеребца, вино для сговора, «На няню не считано», подпись Марека с хвостатой буквой «у». Я провела пальцем по этой букве и почувствовала, как под ребрами тянет холодной ниткой. Не потому что обидно, потому что ясно. Ирма через кухарку снимала мерку с детского шкафа, советник Карин вписывал «не считано» в мою графу, альфа подписывался под готовым сговором, а я варила кашу и перевязывала его сыну голень.

В кабинет я вошла без стука. Он сидел за столом, перед ним лежала чистая береста и перо. Увидел меня, отложил перо, посмотрел на книгу у меня под мышкой. Я положила книгу рядом с берестой и раскрыла на нужной странице.

— Это подпись твоя, — я ткнула пальцем в «у» с длинным хвостом. — Это запись Доры. Это запись Карина, который летом переписал столбцы и вписал «не считано» в графу «за что» для няни. Мясо для стола Ирмы шло за мой счет, крупу списывали на хозяйские нужды, чтобы я не знала, сколько уходит на мою кормежку. Платок с рыжей шерстью дала самка из круга. Сегодня они приедут.

Марек молчал. Я видела, как он сжал челюсть, как побелели костяшки на левой руке, которой он держал край стола. Запах кедра и железа стал гуще. Я достала из кармана платок с клоком светлой шерсти, развернула и положила на пресс-папье в виде волчьей лапы.

— Я не спрячу это в лечебную. Я не буду варить кашу и считать, что это справедливо. Совет увидит эту книгу и этот платок при всех. Если ты хочешь, чтобы твоя стая осталась стаей, ты сегодня говоришь правду. Не за меня, за детей.

Он встал. Стул скрипнул по половице. Он подошел к окну, потом вернулся, потом снова подошел. Я ждала. Потом он сказал голосом, который сел на хрип:

— Я скажу правду.

— Тогда садись рядом со мной у печи в детской. Без приказов детям. Если Лучик уснет в человечьей форме, совет увидит, что я не ломаю их. Если не уснет, значит, я ломаю, и тогда уходи.

Он посмотрел на меня долго, так, что я почувствовала, как в виске стучит. Потом кивнул. Я взяла книгу под мышку, платок в другую руку и пошла в детскую.

Лучик лежал на ковре, нога в чистой повязке, Мира сидела рядом и держала его за руку. Увидев нас, Мира не встала, только сдвинулась, чтобы отец мог сесть на пол. Марек сел. Я села с другой стороны. Лучик привалился к моему боку, Мира привалилась к его. Запах детей смешался с