Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

лечебной я зажгла свечу, достала из саквояжа жестянку с присыпкой и чистый лен. На каминной полке лежал чужой светлый волос, я смахнула его в пепел. Руки помнили, что делать дальше. Марек пришел ровно после обеда, без стука. Я молча указала ему на табурет у печи. Он сел, закатал рукав, и я увидела на предплечье длинную ссадину — вчерашнюю, затянувшуюся коркой.

— Вчера, — сказал он, отвечая на мой взгляд. — Когда задвигал засов.

Я промыла ссадину, не споря и не жалея. Он сидел ровно, не дергался, и впервые за все время я видела его не как стену, а как тело, которое мне доверили починить. Это было почти интимно — кожа, тепло, чужой пульс под моими пальцами.

— Готово, — сказала я и отступила.

Марек опустил рукав, встал и пошел к двери. У порога он обернулся.

— Я не дам вам зиму, — сказал он тихо. — Но я дам вам утро.

— Утро мое, — ответила я. — Зиму я продам сама.

Он кивнул и вышел. Я заперла лечебную на ключ, положила ключ в карман и села у печи. В камине трещали поленья, и пахло мятой, ромашкой и чужим вчерашним духом, который я только что выжгла. Это было мое утро, и оно мне принадлежало.

— Он не извинится, — сказала Мира, не оборачиваясь.

— Я знаю, — сказала я. — Мне и не нужно извинение. Мне нужно, чтобы он больше не клал руку.

Мира кивнула. Бинт на Лучике был сухой, и это был мой первый публичный ответ на все слухи о том, что я не умею водить рукой около ребенка.

Глава 17 Сломанная дверь

Утро пришло через щель в ставнях узкое как лезвие. Я лежала на узкой койке в сторожке слушала как по крыше бьет ледяная крупа и пересчитывала в голове то что вчера услышала на лечебной. Чужой волос у полки с пустырником. Склянки прежней хозяйки открыты ночью кем-то не потрудившимся вытереть рук. Значит в доме есть кто-то кому я нужна убраться. Значит у него есть ключ или он умеет делать вид что его нет.

Я натянула чулки, накинула платок и пошла через двор к черному ходу. Снег хрустел под ногами, крупа секла лицо. У крыльца я остановилась. На ступеньке лежала записка сложенная вчетверо. Утренний снег еще не присыпал ее, значит положили на рассвете, когда я уже ушла к лечебной. Я подняла записку. Почерк ровный, как линейка, чернила пахли не канцелярией, а сургучом. «Няне. С тобой хотят говорить. Кухня. Через час. Никому.» И подпись маленьким тисненым вензелем с волчьей лапой. Бронислав Карин.

Я спрятала записку в левый карман, к медному ключу без бирки, и вошла в дом. В коридоре пахло подгоревшей кашей и лавандой от корзины с бинтами. Дора хлопотала у печи, спиной ко мне, и я видела как у нее дрогнули плечи когда скрипнула дверь. Она знала что я здесь.

— Дора, — сказала я тихо. — Карин будет здесь через час?

Она обернулась. Лицо у нее было такое, будто она не спала.

— Будет, — сказала она. — С ним кухарка от Ирмы Вольской. И Оксана.

Я поставила чайник на огонь. Руки у меня не дрожали, но внутри все сжалось в тугой узел. Если Карин приехал сразу после того как ночью открыли мою лечебную, значит ночной гость был от него. Значит ему нужна не проверка, ему нужна моя ошибка. А если ошибки нет, он ее сделает.

Я пошла в лечебную, заперла дверь на ключ, вытащила из-под матраса в сторожке запасную связку пустырника и три склянки из запасов прежней хозяйки. Одну капнула на чистый лист — жидкость потекла, оставив темный след. Это не канцелярская краска, это настой. Я подписала склянку «пустырник, настой, год назад», обернула берестой и убрала в короб под лавкой. Если Карин захочет сказать что я подменила зелье или подбросила чужое, пусть ищет там. Если найдет — у меня есть бумага от Доры с перечнем того что стояло на полке неделю назад.

Когда я вернулась на кухню, Дора резала хлеб. Я села напротив нее.

— Если Карин спросит про ночной визит, — сказала я, — скажешь что лечебная была заперта с вечера.

— Была заперта, — повторила Дора.

— А если спросит кто открывал, скажешь что медный ключ у меня, и я его не давала.

Она кивнула. Руки у нее перестали дрожать.

В дверь постучали. Резко, сухо. Дора пошла открывать, а я осталась сидеть, сложив руки на столе, чтобы было видно что я их не прячу. Вошел Карин. Сухой, длинный, в темном кафтане, с папкой под мышкой. За ним кухарка от Ирмы, Оксана и незнакомая мне самка из круга с повязкой на руке — знак проверяющей.

— Таис Ровен, — сказал Карин, не здороваясь. — Вчера в доме нашли чужую шерсть. Сегодня нашли записку с просьбой к няню явиться на кухню для разговора. Почерк похож на ваш.

Он положил на стол лист. Я посмотрела. Почерк был похож на мой, но буква «у» была короткая, без моего длинного хвоста.

— Покажите мне свою руку, — сказала проверяющая самка.

Я положила руки на стол ладонями вверх. Правая была в чернилах от вчерашней записи, левая чистая. Самка достала платок, провела им по моей правой ладони. Платок посинел.

— Чернила те же что и в записке, — сказала она.

— Это мои чернила, — сказала я. — Которыми я вчера писала для Марека Северa итог книги дома. Канцелярская краска не потекла от уксуса, я проверяла. Почерк в записке не мой. Буква «у» короткая, у меня с хвостом. Если хотите проверить, дайте мне перо.

Карин подвинул мне перо и чистый лист. Я написала свое имя, протянула ему. Он положил рядом записку. Разница была видна даже без лупы.

— Этого мало, — сказал Карин. — Шерсть найдена в лечебной. Ключ от лечебной у вас. Поясните.

— Поясняю, — сказала я. — Медный ключ без бирки был на каминной полке. Вчера его туда положил Марек Север для меня. Ночью кто-то открыл лечебную другим ключом или через замочную скважину. Я нашла утром на полке с пустырником чужой светлый волос, а склянки прежней хозяйки были открыты. Я сожгла волос в пепел.

— Где пепел, — спросила проверяющая.

— В печке лечебной, — сказала я. — Можете посмотреть, он еще теплый.

Карин посмотрел на Дору.

— Куда ходила няня ночью?

— Из сторожки к лечебной, — сказала Дора. — Больше никуда. Я видела в окно.

— Кто открыл лечебную ночью, — спросил Карин.

— Не знаю, — сказала Дора. — Я не выходила.

Карин повернулся ко мне.

— У кого