Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

Я пересчитала склянки. Все были на месте, ни одна не сдвинута. Но на полке рядом с пустырником лежал чужой волос — светлый, тонкий, не Мирин и не Лучика. Я сняла его двумя пальцами и положила на каминную полку. Если бы это был волос Ирмы, я бы не удивилась. Если бы это был волос Северины Полк — тоже не удивилась. Но волос был чужой мне, и этого было достаточно, чтобы руки перестали слушаться.

Я заперла дверь на ключ, ключ положила в карман, и тут же пожалела — запереть лечебную означало признать, что в доме есть кого запирать. Ладно. Утро мое, как я и обещала себе ночью.

Из коридора пахло свечным воском и холодным деревом. Шаги Марека я услышала за кабинетом — тяжелые, неуверенные, как у зверя, который не знает, с какой стороны войти в собственную берлогу. Я не пошла к нему. У меня была работа, и работа шла первой.

На кухне я попросила у Доры ковш горячей воды и чистый лен. Дора дала молча, не спрашивая зачем. Я разложила присыпку — мята, дубровка, толченая кора — в жестяную коробочку, тряпицу намочила в отваре ромашки, отжала, свернула. Руки помнили, как это делается. Десять лет в школе я перевязывала не такие раны, и не у таких детей, но руки не забыли.

Мира сидела на лавке у двери детской, в той же рубашке, что вчера. Она не спала, просто сидела, дожидаясь, когда я приду.

— Я его разбужу, — сказала она, не спрашивая.

— Не сейчас. Дай мне воду.

Мира посторонилась, я вошла. Лучик лежал на правом боку, как я его оставила, выставив колено из-под одеяла. Бинт был сухой, не промок. Я отмотала его, рану промыла отваром, присыпала, наложила свежий лен. Лучик не проснулся, только вздохнул и повернулся на живот. Марек у двери детской стоял, я знала, не оборачиваясь. Он не вошел.

— Зачем присыпка, а не мазь, — спросил он из коридора. Голос был низкий, сиплый, как после бессонной ночи.

— Мазь подсыхает, на ребенке трескается, — сказала я, не оборачиваясь. — Присыпка дышит. Я учила у старого Севера.

— У старого Севера, — повторил он, и в голосе впервые не было ни приказа, ни проверки. Была усталость.

Я завязала узелок на бинте, встала, обернулась. Марек стоял в дверном проеме, не входя. Руки висели вдоль тела, ладони пустые. Он смотрел на меня так, будто впервые видел, что я делаю что-то руками. Это было почти честно.

— Ты его забинтовала, — сказал он, и я не поняла, спрашивает или говорит.

— Забинтовала, — сказала я. — Спит.

Он кивнул и не двинулся с места. Я протиснулась мимо него в коридор, потому что мне нужна была лавка, мне нужно было сесть, и мне нужно было, чтобы он наконец сказал хоть что-то, кроме кивков.

— Марек, — сказала я. Он обернулся. — Ты не обязан просить прощения за прошлую ночь. Ты обязан не повторять.

Он молчал. Мира за моей спиной поднялась с лавки, подошла к нему, взяла его за локоть. Это был первый раз, когда я видела, как дочь вела отца, а не наоборот.

— Она права, тять, — сказала Мира. — Иди завтракай.

Марек посмотрел на дочь, потом на меня, и впервые я увидела в его глазах не приказ и не расчет, а согласие. Он кивнул и пошел вниз, не оглядываясь. Мира смотрела ему вслед, и в этом взгляде было что-то почти похожее на гордость.

Дора в кухне резала лук и не подняла головы, когда я вошла. Я положила саквояж на лавку, достала жестянку с присыпкой и тряпицу. Вода в котле была горячая, я зачерпнула ковшом, плечом придержала крышку, чтобы не звякнула. На столе уже стояла глиняная миска с чистым льном — Дора приготовила без слов, по привычке кормить дом, а не альфу.

— Ключ от кладовой я вернула тебе, — сказала я, не оборачиваясь. — Через Марека.

Дора вытерла руки о фартук.

— Вернула, — сказала она ровно. — Альфа отдал мне. Сказал: пусть меряет с себя, кто мерить хочет.

Я поставила ковш на стол. Внутри меня коротко дернулось — не злость, а узнавание. Марек услышал. Не ответил, не подписал, не пообещал, но услышал и сделал крошечный шаг. Через Дору, через ключ, через шов, который я зашила вчера на его рубашке.

— Хорошо, — сказала я.

Лучик проснулся, когда я вошла. Он сел на кровати, моргая, и спросил первое:

— Каша?

— Каша, — сказала я. — Сначала рану посмотрю.

Он послушно наклонил голову. Бинт был сухой, я отмотала его, осмотрела край раны — ровный, без красноты, без гноя. Я промыла отваром, присыпала, завязала узелок. Лучик терпел, только косился на мои руки.

— Тять, — сказал он вдруг.

— Что?

— Тять не приходил.

— Придет, — сказала я. — Он занят.

Лучик подумал и кивнул так серьезно, будто я сообщила ему государственную тайну.

Мира ждала у двери. Она успела переодеться — чистая рубаха, волосы подобраны под платок, на щеке полоса от подушки. В руках у нее был угольный карандаш.

— Я нарисую, — сказала она. — Потом.

— Потом, — согласилась я. — Сначала еда.

На кухне я поставила перед ней миску с кашей, перед Лучиком — вторую. Мира ела медленно, по-взрослому, отламывая хлеб ровными кусками. Лучик ел руками и оставлял пальцы в молоке. Я смотрела на них и впервые за много дней не думала о ключе от школы, о письме жены, о сургуче с печатью.

— Тять, — сказал Лучик, оторвавшись от миски. — Мама каша?

Я замерла. Мира подняла глаза. Я положила ложку.

— Нет, — сказала я, и голос у меня был ровный. — Каша моя. Мама далеко.

Лучик подумал и кивнул, как будто я подтвердила то, что он и так знал. Мира отвела взгляд.

Я домыла миски, вытерла руки и пошла в лечебную. По дороге заглянула в кабинет. Дверь была прикрыта, но не заперта. Я толкнула ее и вошла. Марек сидел за столом, перед ним лежала вчерашняя береста с моими тремя условиями и чистый лист. На чистом листе он начал писать и бросил. Я подошла, взяла бересту. Он не остановил меня.

— Ты подписал без сургуча, — сказала я.

— Я знаю, — ответил он. — Совету придется перепечатать.

— Хорошо, — сказала я. — Я сегодня перевяжу тебя. Пришли к лечебной после обеда.

Он поднял голову, и я впервые увидела в его глазах не альфу, а мужчину, которому трудно. Я вышла и закрыла за собой дверь.

В