Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

На каминной полке дрожал медный ключ без бирки. Я взяла его, повертела в пальцах. Ключ от кладовой, наверное. Я еще не открывала ею ничего, кроме лечебной. Положила обратно.

Из коридора пахло холодным деревом и воском. Где-то наверху, в детской, скрипнула половица — тонко, по-детски. Я узнала шаг. Мира не спала.

Я пошла наверх.

Лестница была узкая, перила скрипели под локтем. Я поднялась на второй этаж, придерживая саквояж, чтобы он не стукнул о стену. В кармане лежал медный ключ без бирки, перевязанный тонким шнурком, и береста с моей подписью — я машинально проверяла их пальцами через ткань платья. Мира стояла у окна в конце коридора, в длинной рубашке, босая, волосы перехвачены тряпицей. Услышала мои шаги, обернулась.

— Ты его забинтовала, — сказала она, не спрашивая.

— Забинтовала. Спит.

Она кивнула и отвернулась к окну. За стеклом висела темнота, без снега, без луны.

— Мама тоже забинтовала, — сказала Мира тихо. — Только не говорила, что уснет. Говорила — посижу рядом.

Я подошла ближе. В коридоре пахло деревом и старой олифой, и под этим сладковатый детский дух — молоко и пот.

— Я посижу рядом, — сказала я. — И он уснет. Это не мешает друг другу.

Мира посмотрела на меня, и я впервые увидела в ее глазах не осторожность, а вопрос.

— Ты не боишься, — сказала она.

— Чего?

— Что мы к тебе привяжемся.

Я села на низкую лавку под окном, положив саквояж рядом. Мира осталась стоять. Между нами было два шага и чужая честность, которую я не просила.

— Боюсь, — сказала я. — Но это не причина уйти.

Мира отвернулась к окну. На стекле, где она только что стояла, осталось мутное пятно от дыхания.

— Мама боялась, — сказала она после паузы. — И ушла.

Я не ответила сразу. Мне нужно было сказать правду, которая не была бы ни клятвой, ни обещанием ребенку, у которого мать уже дважды дала слово и оба раза нарушила.

— Твоя мама ушла не потому, что боялась, — сказала я. — Она ушла потому, что ей не дали выбирать. Я не уйду, пока меня не выгонят, и я не буду выгонять вас, пока вы сами не попросите.

Мира долго молчала. Потом сказала:

— Тять так не умеет.

— Я знаю, — сказала я. — Я тоже не умею. Но я попробую.

Она села рядом на лавку, не глядя на меня. Ее плечо было тонкое, острое. Я положила руку ей на макушку, как Лучику — жест вышел сам, я даже не успела подумать. Мира замерла на секунду, потом чуть прижалась к моему боку, не отстраняясь и не прижимаясь, просто принимая вес.

Мы сидели так, пока скрип половицы снизу не повторился — тяжелее, глубже. Марек ходил по первому этажу. Я слышала, как открылась дверь кабинета, потом закрылась. Шаги приблизились к лестнице и остановились. Он стоял внизу, не поднимаясь. Я не видела его, но знала — он смотрит наверх, в темный пролет, где на стене висела масляная лампа с почти сгоревшим фитилем.

Мира услышала тоже. Она отодвинулась, но не встала.

— Он не поднимется, — сказала она так тихо, что я едва разобрала. — Он ждет, пока ты скажешь можно.

— Поднимется, — сказала я. — Когда ему будет можно. Не когда я скажу.

Мира посмотрела на меня снизу вверх. В этом взгляде впервые не было ни обвинения, ни проверки. Был расчет.

— Ты его переделаешь, — сказала она.

— Нет, — сказала я. — Я просто не буду делать вид, что он уже переделан.

Шаги внизу наконец двинулись — обратно к кабинету. Дверь закрылась плотно, и дом затих. Мира поднялась, подобрала с пола тряпицу, которой были перевязаны ее волосы, и пошла к детской. Я встала за ней.

Лучик спал на правом боку, выставив колено из-под одеяла. Бинт был сухой. Я поправила одеяло, присела на край кровати. Мира легла на свою, лицом к стене, и я услышала, как она заснула почти сразу — дыхание стало ровным, глубоким.

Я просидела у кровати до третьей свечи. Потом встала, спустилась вниз, забрала из лечебной саквояж и пошла к себе в сторожку. По пути заглянула на кухню, налила воды в ковшик, повесила над жаровней. Пока вода грелась, я села на табурет у окна и достала из кармана ключ без бирки. Медь была гладкая, стертая от долгого ношения. Я покрутила его в пальцах, вспоминая, что Дора утром сказала: это ключ от кладовой, там, где хранится все хозяйское. Я еще не была в кладовой. Марек не звал, и я не просила.

Ковшик зашумел. Я сняла его, заварила мяту, налила в чашку без ручки — треснутую, подклеенную мукой с яйцом. Отпила. Горечь и тепло. В голове крутилось одно: завтра утро мое, без самок из круга, без записки на столе, и у меня шесть часов, чтобы успеть и кашу, и травы, и Лучика дотащить до печи. Я допила чай, вымыла чашку, положила ключ обратно в карман.

Из-за стены глухо ударило — Марек ворочался в кабинете. Я не встала. Свеча догорела, и я легла, не раздеваясь, положив саквояж рядом на лавку.

Утром я встала до света, натянула сапоги, повязала платок и пошла на кухню. Дора уже грела котлы. Она поставила передо мной чашку с отваром и сказала:

— Барин встал. К детям не ходил. Сидит в кабинете.

— Я знаю, — сказала я.

Дора кивнула, и в этом кивке впервые не было ни подвоха, ни проверки. Только кивок.

Отвар был горький, и это меня устраивало. Горечь не давала привыкнуть, не давала забыть, что я здесь чужая, и что у меня под подошвами чужой пол, и чужие дети спят за стеной, и медный ключ без бирки лежит у меня в кармане потому, что мне его дали, а не потому, что я его заслужила. Дора убрала чашку молча, не спросив, понравился ли отвар. За это я была ей благодарна.

С утра я знала, что день сломается о Лучика. Бинт был сухой, мальчишка спал, но рана на виске требовала перевязки, и я не хотела идти в детскую с мокрой тряпкой в руках. Мне нужна была горячая вода, мне нужен был чистый лен, и мне нужен был стол, на котором я смогу разложить ножницы, присыпку и тряпицу без того, чтобы кто-то из самок круга смотрел мне через плечо.

Я пошла в лечебную.

Дверь была не заперта. Внутри пахло ромашкой и мятой, и под этим — чужим духом, сладковатым, дорогим, который