Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

Он поднял на меня глаза, и в них я увидела что-то новое. Не любовь, не благодарность, а ту первую трещину, из которой потом вырастает уважение. Я взяла платок, свернула, сунула в правый карман, к чистому платку и письму Лины.

— Иди в детскую, — сказала я. — Если хочешь, сядь у печи. Не командуй, не трогай. Просто сиди. Мира тебе покажет, как надо.

Он встал, прошел мимо меня, и на секунду его плечо оказалось рядом с моим — я почувствовала жар его кожи через ткань, и запах полыни ударил мне в висок. Потом он вышел, и я осталась одна в его кабинете, среди свечного дыма и запаха чужой шерсти в своем кармане. Завтра совет увидит платок. А сегодня вечером его дети увидят, что отец впервые сел на пол и молчит.

Книга дома лежала на нижней полке, за стеклянной дверцей, и пахла старыми чернилами и мылом. Я вытащила ее, положила на стол у окна, открыла чистый лист и начала считать. Столбцы были ровные, почти красивые, кто-то вел эту книгу с любовью: число, от кого, за что, сумма. Пальцы у меня занемели от холода к третьему листу, но я не отрывалась.

Долг за муку. Долг за соль. Долг за деготь, за гвозди, за новую подкову старой кобыле, за свечи, за ленту для Миры, за кашу для Лучика, за молоко у соседки, за постой Яреку Лесному, за чистку печной трубы, за вызов кузнеца из дальней деревни. Имя мое стояло рядом с двумя строками: первая — за лечебные травы, вторая — за кормление детей с Нового года. Под второй строкой кто-то поставил мою фамилию неверно, через мягкий знак, и я машинально обвела ее ногтем, стирая чужую ошибку.

Четвертый лист, пятый. Сумма внизу страницы сбивалась, кто-то забыл вычесть возвращенный задаток, и я переписывала столбец заново, вглядываясь в полустертые цифры. На полке за моей спиной висела связка сухих трав, и от них шел слабый запах пустырника, как из избы старого Севера. Я свернула лист, достала из саквояжа свой чистый лист и начала переписывать итог на свою бумагу. Рука у меня дрогнула, когда я выводила последнюю строку: у Марека перед кругом числилось ровно столько, что хватило бы на четверых травниц до весны.

Дверь за моей спиной скрипнула, и я не обернулась. Я знала, кто это, по запаху полыни и по тяжелому шагу, который теперь ступал мягче, чем утром.

— Это моя книга, — сказал Марек.

— Это книга дома, — поправила я, не поднимая головы. — За пять лет ты потратил больше, чем стая зарабатывает за зиму. Это не моя вина. Но круг приедет через три дня, и они спросят, на что пошли деньги. Я готовлю тебе ответ, который ты сможешь показать.

Он подошел ближе, встал за моей спиной, и я почувствовала жар его тела через ткань рубашки. На странице передо мной лежал итог, и я не закрывала его, хотя пальцы сами дернулись к листу.

— Тебе не нужно за меня считать, — сказал он тихо.

— Нужно. Ты не будешь, потому что ты не умеешь, и каждый раз, когда круг присылает проверку, ты говоришь: после. У тебя пять лет «после». Я считаю, потому что иначе завтра эти цифры припишут моему присутствию. Я здесь два месяца, а расходы за меня уже стоят в трех строках. Это не моя кухня, Марек. Это твоя.

Я наконец подняла глаза. Он стоял надо мной, и я видела, как у него на скулах ходит желвак. В руках у него ничего не было, и это меня насторожило: Марек без предмета в руках — это Марек, который собирается говорить.

— Ты не должна была открывать книгу, — повторил он.

— Я не открывала. Дора мне сама принесла ключ от шкафа час назад. Сказала, что совесть не велит больше молчать. Я пересчитала, потому что она попросила. А теперь скажи мне, кто платил кузнецу из дальней деревни в ноябре, когда подкова стоит втрое дороже. Здесь у тебя дыра, Марек. Через эту дыру круг тебя и ударит.

Он сел рядом, на скамью, и я впервые увидела, как он опускает плечи. Запах полыни стал мягче, и я поняла, что он не приказывает себе молчать, он просто не знает, что сказать.

— Я подвезу соль, — сказал он наконец.

— Я не прошу соль. Я прошу подпись под итогом. Чтобы круг увидел, что ты считаешь вместе со мной, а не через меня. Тогда цифры перестают быть моими и становятся нашими.

Он посмотрел на лист, потом на меня. Потом взял перо из моих пальцев, сам, без просьбы, и подписал итог. Почерк у него был крупный, с длинным хвостом у буквы у, и я впервые увидела, как та же самая буква выглядит живой, а не вырезанной в бересте. Потом он поставил рядом дату — сегодняшнюю — и вернул перо мне.

— Здесь, — сказал он, — шерсть с твоего платка. Я не знал, что Оксана носит чужие вещи в дом. Я при ней прикажу вернуть.

— Сначала совет, — ответила я. — Сначала пусть спросят Оксану при всех. Потом я возьму платок и положу его на стол. Пусть самка из круга ответит, зачем она входила в лечебную и зачем велела служанке положить чужую шерсть на мой крюк. Ты можешь молчать, и тогда совет решит, что я виновата. Ты можешь сказать правду, и тогда совет решит, что виноват круг. Третьего нет.

Он смотрел на лист, потом на меня, и я видела, как у него в глазах бьются две силы: привычка молчать и что-то новое, осторожное, чего я еще не знала в нем. Я забрала лист, свернула, сунула в саквояж, к тетради Лины и второму письму на южной бумаге. В правом кармане у меня остался чистый платок.

— В детскую, — сказала я. — Сядь у печи. Без приказов. Просто сиди.

Он встал, прошел мимо, и на секунду его плечо коснулось моего. Жар прошел через ткань, и я почувствовала, как у меня дернулся висок. Запах полыни остался в комнате, и я поняла, что завтра совет увидит и книгу, и платок.

Глава 16 Ключ у двери. После полуночи

Ключ лег в замок не сразу. Медный, без бирки, тот самый, что я нашла на каминной полке лечебной, теперь не хотел проворачиваться. Я прижала его ладонью, надавила плечом на дверь и почувствовала, как дерево поддается с сухим деревянным стоном. Замок щелкнул.

Я вошла