Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

Я достала письмо. Лист был тонкий, писчий, с водяным знаком чужой бумаги. Не нашей. Не стаи. Южной.

'Марек знает, что я ухожу. Я сказала ему ночью, когда он привычно встал надо мной, и поле его опять нажало мне на грудь, и я не смогла вдохнуть. Я не выбирала его тело себе в клетку, он выбрал. Я забираю детей, потому что иначе они вырастут в его поле и не будут знать, что такое не чувствовать его волю на своей коже. Я не вернусь. Передай Мире, когда она спросит, что мама не могла дышать. Передай Лучику, что мама его любила и боялась. Не ищи меня. Я знаю дорогу к морю, и там его поле не достанет.

Л.'

Я перечитала письмо дважды. Потом третий. Буква «у» в словах «не могу», «не вернусь», «полу» стояла на дыбах, и под ней угадывался другой почерк, как будто руку Лины кто-то держал за запястье и вел. Или как будто Лина сама пыталась писать сквозь чужую волю, и буквы выходили кривыми.

Письмо пахло. Не медом, не полынью. Травой. Той самой сон-травой, которую я варила Лучику по рецепту из тетради. Той самой, что пахнет полынью и чуть-чуть медом, если ее сушили рядом с липовым цветом. Запах Лины. Запах лечебной. И под ним, едва-едва, — запах воротника Марека. Его поле.

Я сложила письмо. Спрятала в правый карман, рядом с пустотой, где только что ничего не было. Лента легла в левый, поверх бересты. Платье я не тронула. Крышку сундука закрыла.

Вышла. Закрыла кладовую на ключ. Ключ остался у меня.

В коридоре было тихо. Дверь кабинета закрылась, и шаги самки зацокали по лестнице вниз — быстро, нервно. Она уезжала не с тем, за чем приехала.

Я постучала.

— Войди.

Марек сидел за столом, береста лежала перед ним, сургуч к ней так и не приложили. Самка из круга ушла, и в кабинете сразу стало меньше меда. Остался только полынный хвост, и мой собственный запах сырой шерсти, и его запах — тяжелый, как мокрая земля.

Я положила на стол письмо. Поверх бересты, чтобы он видел почерк сразу.

— Это нашли в кладовой. В сундуке с родовым платьем. Писала твоя жена. Твоему брату, не тебе. Она писала, что ты командовал ее телом через поле, и она ушла, потому что не могла дышать.

Он смотрел на письмо. Потом на меня. Потом опять на письмо.

— Откуда ты знаешь, что это ее почерк.

— Я видела его в тетради. Видишь букву «у»? Она во всех записях стоит криво, будто руку вели. У тебя — тоже. Я видела твою подпись на бересте. У тебя «у» такая же.

Он взял письмо. Долго смотрел на «у» в слове «не могу». Потом положил обратно.

— Она не говорила мне, что уходит.

— Она написала, что сказала ночью. Когда ты встал над ней и поле нажало ей на грудь. Это в письме.

Тишина. Тяжелая, как мокрая земля.

— Таис.

— Я не буду твоей клеткой. Я не буду стоять над тобой, пока ты спишь. Я не буду нюхать твой воротник и думать, сегодня он придавил меня или пощадил.

Я забрала письмо обратно. Положила в правый карман. Левая рука сжала ключ от кладовой так, что латунь врезалась в ладонь.

— Это не моя правда, — сказала я. — Но это правда твоих детей. Когда они спросят, почему мама ушла, я отвечу честно. Если ты запретишь — я все равно отвечу честно, но уже из своего дома.

Он не ответил. Я вышла. На пороге обернулась — он стоял у стола, и его рука лежала на бересте, придавливая подпись. Только теперь он держал не свою подпись. Он держал место, где только что лежало письмо жены.

Я спустилась на кухню. У печи стояла Дора, и в руках у нее была миска маковой каши. Я положила ключ от кладовой на стол, рядом с миской.

— Это тебе, — сказала я. — Ирма пусть меряет с себя, если ей так неймется.

Дора посмотрела на ключ, на меня, и впервые за все время я увидела, как она чуть дрогнула подбородком.

— Она тебя не заменит, — сказала Дора тихо. — И не заменит ту.

— Я знаю, — ответила я. — Поэтому и не пытаюсь.

Я взяла миску, понесла наверх. Лучик ждал у двери лечебной, и его перевязанная лапка уже не пахла кровью. Только маком, который ему еще не дали, и мной, и сон-травой, которая наконец работала.

Я поставила миску с кашей на лавку и присела рядом с Лучиком. Он уже не дрожал, и его перевязанная лапка лежала у меня на колене, как маленькая теплая кошка. Я поправила бинт — сухой, чистый, не пахнет ничем, кроме лаванды.

— Будет больно, если наступишь, — сказала я. — Поэтому сегодня мама носит тебя на руках до кровати.

Он посмотрел на меня снизу вверх. Светлые волосы падали ему на лоб, и я впервые разглядела на виске тонкий старый шрам, белый, как стираная нитка. Не от меня. Не от сегодняшнего. Старый.

— Мама, — сказал он. — Мама каша.

— Мама каша с маком, — подтвердила я.

Я стала кормить его с ложки. Он ел медленно, глотал осторожно, будто вспоминал, как это делается. Когда ложка звякнула о пустое дно, он закрыл глаза. Я подождала, пока дыхание станет ровным, и переложила его на лавку. Под голову подсунула свернутый платок.

Мира сидела на полу у двери. Угольный карандаш в ее руке не двигался. Она рисовала на стене, но рисунок был другим. Не тень с арбалетом, не волк с человечьими руками. Просто дом. Пять линий, крыша, труба. И у двери — маленькая фигура с длинной тенью, которая падала внутрь дома, а не наружу.

— Мира, — сказала я.

Она не подняла головы.

— Мама, — сказала она, и у нее в голосе было не слово, а звук, который идет раньше слова. — Мама ушла, потому что папа нажал.

Я села рядом с ней на пол. Я не знала, что ей сказать. Я знала, что врать ей нельзя.

— Папа любит, — сказала Мира. — Папа очень любит. Но папа не знает, как не нажимать.

— Я знаю, — ответила я.

— Ты умеешь, — сказала она. И впервые посмотрела мне в глаза. — Ты не нажала, когда меняла бинт. И когда варила кашу. И когда он вошел и сказал «выйди».

Я молчала.

— Если папа научится, — сказала Мира, — то мама вернется?

Нет.