Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

Дора принесла чай. Поставила две чашки между нами. Марек взял свою, посмотрел на пар, поставил обратно. Я тоже не пила. Внизу заскрипели ворота. Подъехали.

Я поднялась, отряхнула колени, забрала книгу и платок. Марек встал следом. У двери детской он остановился и положил руку мне на плечо. Тяжело, коротко, без слов. Жар прошел через ткань, и я не сбросила его руку.

— Идем, — сказала я.

С лестницы я спускалась медленно, потому что в правой руке у меня была книга дома, в левой платок с чужой шерстью, а в кармане медный ключ без бирки и береста с тремя условиями, которые он подписал сегодня утром, не дожидаясь сургуча. Под лестницей пахло мокрым камнем и подгоревшей кашей. Дора забыла снять котел. Я мысленно отметила себе, что после совета надо будет зайти к ней и сказать, что у нас в доме теперь не варят кашу на двух, если одна из двух это самка из круга, которую сюда больше не зовут.

Во дворе уже стояли три саней. На передних сидел Бронислав Карин, советник стаи по законам, в шапке с серебряным волчьим клевером, и какая-то самка из круга, лица которой я не запомнила, потому что в лицах у них всегда одно и то же выражение: вежливое одолжение. На задних санях сидела Ирма Вольская, и у нее на коленях лежал сверток, который она придерживала обеими руками, как ребенка. Только это был не ребенок. Я почувствовала запах полотна, крахмала и чужого одеколона раньше, чем она сошла с саней. Родовое платье. Тот самый крой, мерку с которого она сняла через кухарку с моего плеча, с моей руки, с моей шеи.

Карин сошел первым и пошел ко мне через двор, не дожидаясь остальных. Я переложила книгу в левую руку, освобождая правую. Жест мелкий, но я знала, что он его увидит. Свободная рука няни это не приглашение, это предупреждение. Если попробует отнять книгу, я успею убрать локоть.

— Таис Ровен, — сказал он голосом человека, который привык начинать разговор с должности собеседника. — Совет старейшин просит передать книгу дома на проверку подлинности записей. Это не обвинение. Это процедура. Если в записях нет расхождений, книга вернется в шкаф.

— Процедура, — повторила я. — А платок с рыжей шерстью тоже процедура? Самка, которая его подбросила, тоже ехала в санях процедуры?

Карин помолчал. У меня было время увидеть, как у него дрогнула кожа у левого глаза. Мелкая судорога. Не страх, не злость, а привычка скрывать злость при свидетелях.

— Самка из круга приехала для сверки мерки, — сказал он ровно. — Если мерка снята не с тебя, а с детского шкафа, как ты утверждаешь, совет учтет это при разговоре.

— Мерка снята со шкафа. Я могу это доказать запахом. На мне нет ни одного шва того кроя. На мне юбка прежней хозяйки, перешитая мне по бедру, шов с изнанки мужской, нитка двойная, игла обувная. Я не меряла ничего чужого. Но совет это и так увидит, если снимет мерку с меня при всех и приложит к платью.

Ирма подошла. Она несла сверток бережно, как младенца, и я видела, что она его не отдаст добровольно. Это было видно по тому, как она встала: левое плечо вперед, правая рука поверх свертка, вес на правой ноге. Поза матери, у которой забирают ребенка. Только ребенок в свертке был моего размера.

— Таис, — сказала она и впервые за все время назвала меня по имени, а не по должности. — Это платье не для тебя. Это платье для невесты хозяина дома. Оно сшито из полотна, которое стая закупала к сговору. Если ты наденешь его раньше срока, ты нарушишь обычай.

Я почувствовала, как внутри что-то поднялось, мелкое и горячее. Не злость. Злость у меня уже выгорела вчера ночью, когда я варила ромашку и слушала, как Лучик говорит «тать» с перевязанной голенью. То, что поднималось сейчас, было хуже. Это было веселье. Самое едкое, самое неудобное для них.

— Ирма, — ответила я, — на мне юбка Лины, перешитая мне по бедру. Сними мерку с меня при всех, приложи к своему платью, и совет сам увидит, чья мерка с чьего плеча. Если ты права, я надену твое платье сама и попрошу прошения у стаи. Если нет, ты отдашь сверток мне, и я его сожгу на заднем дворе при совете и при детях, потому что мой запах на этой ткани будет означать, что меня уже вшили в чужой обряд без моего согласия. Я этого не подписывала.

Карин кашлянул. Я видела, как Ирма побелела у рта. Самка из круга чуть отступила, потому что запах масла и крахмала от свертка смешался с моим запахом ромашки и мятной присыпки, и у нее на секунду пошло пятно по шее. Не от меня. От самой Ирмы. Самка поняла, что платье пахнет не мной, а рукодельной мастерицей из круга, которая шила его не на меня, а на заранее утвержденный советом размер. И размер этот был не мой.

Дверь дома открылась. Марек вышел на крыльцо. Он был без шапки, в рубашке с расстегнутым воротом и в тех же штанах, в которых утром принес Лучика на плече. Я увидела, как у него дрогнули пальцы, когда он увидел сверток на руках у Ирмы, и как он сразу перевел взгляд на меня. Не на сверток, на меня. Это было первое, что он сделал правильно за сегодняшнее утро.

— Карин, — сказал он с крыльца. Негромко, но во дворе стало тихо. — Книгу дома ты не получишь. Она в моем кабинете под замком. Если совет хочет проверки, пусть присылает двух свидетелей и писца. Они посмотрят записи при мне и при Ровен. Без выноса. Без сургуча. Без копии на сторону.

Карин открыл рот. Ирма переступила с ноги на ногу. Самка из круга отступила еще на шаг. Марек стоял на крыльце и не сводил с меня глаз. Я почувствовала, что если я сейчас отведу взгляд, он проиграет, а если не отведу, он впервые выстоит.

— И платье, — сказала я, — приложите к нему мерку со шкафа и мерку с моего плеча при всех. Сейчас. На крыльце. У меня руки мокрые, я их не вытирала после каши, запах юбки Лины никуда не делся. Если платье пахнет мной, я его ношу. Если пахнет крахмалом и чужим