Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

Я отставила пузырек, подошла к полке с тетрадями. Их было три. Первая — чистая, с закладкой из сухого листа. Вторая — исписана до середины, рецепты, дозировки, короткие пометки на полях: «Лучик — 3 капли, не больше», «Мира — перед сном, если воет». Третья — та самая, спрятанная под двумя другими, в кожаной обложке, без номера. Я нашла ее вчера, положила обратно. Сегодня взяла, потому что дали ключ. Ключ грел карман через ткань, как маленькая печка.

Я открыла третью тетрадь. Последняя запись была не про детей. Она была про меня.

«Если меня не станет — уведу детей к Таис. Она не предаст. У нее школа, и она знает, что такое не кормить чужих за страх. Я видела ее на рынке. У нее руки те же, что у меня, и она их не отдаст, пока не поверит.»

Я перечитала трижды. Буквы были крупные, наклон, как у Марека, но мягче. Лина писала не для совета. Она писала для меня, хотя не знала, прочту ли. Под записью стояла дата: четыре месяца назад. За неделю до того, как она ушла.

Я положила тетрадь на стол, придавила пузырьком. Руки не дрожали. Лина знала меня по рынку. Она выбрала меня, пока я сидела в своей школе и учила чужих детей не бояться. Она выбрала меня заранее. Как заготовку для гроба.

В дверь постучали. Не два раза, как Дора, а три, коротких и сухих. Так стучат женщины из круга, когда приходят не спрашивать, а ставить в известность.

— Войдите, — сказала я, не закрывая тетрадь.

Вошла самка из круга, та самая, со вчерашнего утра. За ней — старшая с родовой булавкой на воротнике, седая, с запахом воска и хвои. Они вошли без зова, остановились у порога. Самка посмотрела на тетрадь, на пузырек, на меня.

— Ребенок спал? — спросила она.

— Спал, — сказала я. — В человечьей форме. Два часа.

— Это ненормально для его возраста. Он должен ворочаться.

— Он ворочался. Я держала его за руку.

Старшая кашлянула.

— Мы пришли осмотреть ребенка. По решению совета.

— Ребенок спит, — сказала я. — В детской. Я не пущу вас туда без отца.

— Альфа не вышел к завтраку.

— Альфа не спит третьи сутки. Если вам нужен осмотр, ждите его в кабинете. Я пошлю Дору.

Самка сделала шаг к столу. Я встала. Не быстро, не резко, просто встала, и мои глаза оказались на уровне ее глаз. Она была выше меня на полголовы.

— Не трогайте тетрадь, — сказала я. — Она хозяйская.

— Она не хозяйская. Она мертвой женщины.

— Она принадлежит тому, кому ее оставили. Мне.

Тут я соврала. Мне ее не оставляли. Ее оставили мне через мужа. Но они не должны были знать про ключ и про «я не читал». Чем меньше они знают, тем меньше у них рычагов.

Старшая положила руку на рукав самки. Жест был мягкий, но твердый.

— Мы подождем альфу в кабинете, — сказала она. — Час.

— Час, — согласилась я.

Они вышли. Я слышала их шаги по коридору, потом по крыльцу, потом тишину.

Я вернулась к полке. Переставила пузырек на место, закрыла тетрадь, убрала под две другие. Задвинула табурет. Потом пошла к двери, открыла ее, выглянула. В коридоре никого. Я пошла к детской, не быстро, не крадучись, как имею право. Дверь была прикрыта. За ней тихо. Лучик спал, свернувшись, с моей повязкой на щиколотке. Мира сидела у его кровати, рисовала углем на стене. Новый рисунок — высокая женская фигура с короткими волосами, без лица, с длинной тенью за спиной. Тень была похожа на мою.

Я села рядом с Мирой на пол. Она не подняла головы.

— Это я? — спросила я.

— Это няня, — сказала она, не отрывая угля. — Она не мама. Она пришла.

— Откуда ты знаешь, что пришла?

Мира повела углем по стене, и тень за женской фигурой вытянулась, как живая.

— Она пахнет не как мама. Она пахнет как лес и снег. Мама пахла домом и дымом. А няня пахнет чужим домом, в котором будет жить.

Я посмотрела на рисунок. Тень шевельнулась, будто искала, куда встать.

— Мира, — сказала я. — Я не уйду. Я буду здесь до зимы. Я буду учить вас рисовать, и я не стану вашей мамой. Я обещаю.

Мира подняла голову. Глаза были серые, как у отца, но сухие.

— Я знаю, — сказала она. — Я нарисовала, что ты не мама. Папа не понял. Он увидел тень и решил, что это ты.

— А это не я?

— Это то, что он о тебе думает. Не ты. Он думает, ты его. А ты — нет.

Я положила руку ей на плечо. Она не сбросила, но и не прислонилась. Это был ее способ сказать, что она меня слышит.

За стеной послышались тяжелые шаги. Марек шел по коридору к кабинету. Он не спал. Он услышал, что пришли из круга, и пошел к ним сам. Впервые не через меня.

Я осталась сидеть на полу рядом с Мирой. Рисунок на стене медленно остывал, тень перестала двигаться и застыла, как силуэт на старой фотографии.

Я услышала, как закрылась дверь кабинета. Не хлопнула — он никогда не хлопал — а встала на место тяжело, как будто к ней привалили что-то. Марек вошел к самкам один. Без меня. Это было ново.

Я встала с пола, вытерла руки о передник и пошла на кухню. Не в кабинет, не подслушивать, а ставить чайник. Дора сидела у стола, перебирала крупу, лицо серое.

— Они в кабинете, — сказала я. — Я слышала.

— Слышала, — ответила она, не поднимая глаз. — Он сам пошел. Впервые за год.

— Что им нужно?

— Чтобы ты ушла до приезда Ирмы. Чтобы он подписал договор на новую истинную из круга. Чтобы дети ночевали у самок, пока ты будешь в сторожке.

Я поставила чайник на плиту, насыпала сушеной мяты в глиняный чайник.

— Он не подпишет, — сказала я.

— Он не подпишет сегодня, — сказала Дора. — А завтра подпишет, когда они приведут бумагу с печатью совета. Ты же знаешь, как у нас: печать сильнее альфы, если за ней старейшины.

Я знала. Я выучила это в своей школе, когда совет закрыл мою школу одной печатью и тремя подписями, которых я никогда не видела. Я знала, как пахнет бумага, на которой написано «решено», и как пахнет воск, когда его плавят для