Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

Из кабинета донесся голос. Не его — самки. Слова я разбирала плохо, только интонацию: мягкая, с придыханием, как у торговки, которая уговаривает купить гнилое яблоко. Потом второй голос, старшей, ниже, ровнее. Потом тишина. Потом его голос. Я не слышала слов, но услышала, как он ударил ладонью по столу — один раз, не сильно, а так, чтобы бумаги разлетелись.

Дора перестала перебирать крупу.

— Это он их выгоняет, — сказала она.

— Или пугает.

— Он их пугает, когда боится. А боится он, когда они правы.

Я сняла чайник, разлила по двум кружкам. Третью не налила. Самкам я бы не налила, даже если бы мне приказали. Я понесла две кружки в коридор и остановилась у двери кабинета. Не прислонилась — встала так, чтобы меня видели, если откроют.

Дверь открыл Марек. Глаза красные, на виске порез от утреннего бритья, которого он так и не заметил. За его спиной — самка, вцепившаяся в рукав старшей.

— Чай, — сказала я и протянула ему кружку.

Он взял. Пальцы задели мои, и я отдернула руку быстрее, чем следовало. Самка это увидела. Я знала, что увидела.

— Травница, — сказала самка, и голос у нее стал сладким, как перезрелая слива, — мы пришли не ссориться. Мы пришли помочь. Совет решил, что детям нужен покой.

— Дети спят, — сказала я. — Лучик спит два часа. Мира сидит у его кровати и рисует.

— Рисует, — повторила старшая, и бровь у нее поднялась. — Углем?

— Углем. На стене.

Старшая посмотрела на Марека. Он пил чай и молчал. Я видела, как у него дрожит чашка, и как он держит ее обеими руками, чтобы не уронить. Он не спал трое суток, и это было видно даже сквозь его рубашку.

— Альфа, — сказала старшая, — совет соберется завтра в полдень. Мы принесем бумагу. Если вы не подпишете, мы попросим Карина вынести вопрос об опеке на родовой суд.

— Карин не тронет моих детей, — сказал Марек, и голос у него был низкий, но руки не дрожали.

— Карин тронет, — сказала старшая, — если вы не подпишете договор на истинную из круга. Печать стаи сильнее вашего слова, альфа. Вы это знаете.

Они вышли. Самка прошла мимо меня, и я почувствовала, как от нее пахнет: воском, чужим железом и чем-то сладким, приторным, как лекарство, которым поят от укуса змеи.

Марек поставил кружку на подоконник. Чай плеснул на каменный выступ, и я увидела, как он сжал челюсть.

— Завтра, — сказал он, — они принесут бумагу.

— Знаю, — сказала я.

— Я не подпишу.

— Я знаю.

— Тогда зачем ты принесла чай?

Я посмотрела на него. На порез, на красные глаза, на руки, которые все еще держали чашку, хотя она уже стояла на подоконнике. Потом посмотрела на дверь, за которой они ушли.

— Чтобы вы видели, что я не в кабинете, — сказала я. — Чтобы вы не думали, что я их подослала. Чтобы они знали, что я стою за вашей спиной с чайником, а не с печатью круга.

Он посмотрел на меня. Не как на няню, не как на травницу, а как на женщину, которая стоит напротив него в коридоре, в чужом доме, с чужой кружкой в руке, и ничего не просит. Впервые за трое суток я увидела в его глазах что-то кроме усталости. Там было удивление. Маленькое, злое, мужское удивление, как у волка, которому лиса сказала «брысь» и он послушался.

— Таис, — сказал он.

— Марек.

— Завтра в полдень я не подпишу. Я не дам им детей. Я не дам им вас. Я дам им утро.

Я кивнула. Потом повернулась и пошла обратно на кухню. Чайник остывал, Дора все еще перебирала крупу, а в кармане у меня лежал ключ от кладовой, который он мне дал утром. Я чувствовала его сквозь ткань. Тяжелый, медный, с зубцами, как у волчьей пасти.

Я заварила свежий чай, отнесла Мире в детскую. Она не пила. Она сидела у стены и смотрела на свой рисунок, где высокая женская фигура стояла с длинной тенью за спиной.

— Он придет, — сказала она, не оборачиваясь.

— Кто?

— Папа. Он придет к тебе сегодня ночью. Он так ходит, когда решает.

— Решает что?

Мира пожала плечами.

— Быть с тобой или без тебя.

Я села на пол рядом с ней. Лучик сопел на кровати, свернувшись в комок, с моей повязкой на щиколотке. За окном поднималась метель, и снег ложился на стекла, как белые письма, которые никто не отправит.

Я ждала.

Он пришел, когда в доме перестали скрипеть половицы.

Я услышала его не шагами, а тем, как изменился воздух в коридоре. У двери лечебной всегда пахло сушеной мятой и пчелиным воском, а теперь к этому запаху примешалась полынь, теплая, как шерсть на чужом плече. Я сидела на низкой табуретке у печи и перебирала связку пустырника, перевязанную узлом на правом конце. Руки делали привычное, а глаза смотрели на дверь.

Дверь открылась. Он стоял в исподней рубашке, босой, без куртки, и я впервые увидела его в полутьме. Обычно он приходил при свече, при лампе, при утреннем окне, а сейчас за его спиной был только коридор и далекий отсвет углей в кухонной печи. Он выглядел меньше, чем днем. И старше.

— Я не сплю, — сказала я. — Если ты за этим.

Он не ответил. Подошел к печи, сел на корточки у заслонки. Не на табурет, на пол, рядом с моими ногами. Я видела, как двигаются его плечи под тонкой тканью, как дрожит свет свечи на его ключице, как бьется жилка на виске — быстро, по-звериному. Он не брился со вчерашнего утра, и щетина у рта стала жесткой, как проволока.

Я отложила пустырник на колени.

— Завтра в полдень, — сказал он, не глядя на меня.

— Я знаю.

— Я не подпишу.

— Я знаю.

— Тогда почему ты молчишь?

Потому что ты сидишь на полу у моих ног и от тебя пахнет женой, которую ты не уберег. Потому что я перевязала пустырник не так, как она, и ты это заметил, и теперь ты здесь. Потому что Мира сказала «быть с тобой или без тебя», и ты выбрал быть, и я не знаю, что с этим делать.

Я сказала другое.

— Потому что я жду.

Он поднял голову. Глаза красные, под ними тени, как синяки, и я впервые увидела в них не усталость, а ту самую злость, которую видела утром в коридоре, когда он смотрел на самок. Только направленную не на круг, не на совет, а