Недотрога для хищников. Единственная для двоих - Олеся Рияко

— Ваша мама…

— О, нет-нет! Психологически она была лучше многих готова к такому. Она же ученый, и эта программа была её детищем. Но… программа не была совершенна и, к сожалению, не стала панацеей от трагедии, породив новые. После закрытия экспериментальной базы мама с отцом ушли из науки и полностью посвятили себя своему хобби. — Рину тепло улыбнулся и исподлобья посмотрел на Рэвула, который слушал его с неменьшим интересом, чем я. — Они держат ранчо на западе Кира, разводят редкие и вымирающие виды растений… Знаешь, их сад хищных цветов пользуется большой популярностью у туристов.

Ему было больно. Эта боль яркими красками пылала в ледяных глазах киранца! Когда он улыбался, глаза оставались по-прежнему холодными, создавая этот дикий болезненный контраст того, каким он хотел казаться миру и того, что он на самом деле чувствовал.

Я подумала, что теперь многое вставало на места. И его жизнерадостность, и сумасшедшая активность — это вечное желание Рину всегда и везде выделяться. Ведь каково знать, что ты чья-то копия? Пусть и «улучшенная». Каково жить с осознанием, что где-то в мире есть твой оригинал, а ты его тень?

Наверно я бы тоже делала всё возможное, чтобы не всем вокруг, а в первую очередь себе доказать, что я тоже личность. Что я самостоятельная, особенная и неповторимая личность, а всё остальное лишь частности, не имеющие никакого влияния на мою судьбу…

Что, конечно же, было лишь ложью во спасение. Потому что единственным способом действительно побороть эту кровоточащую правду было принять её, смириться и жить дальше без оглядки на прошлое.

Но в каждом действии, взгляде и слове Рину читалась страшная правда о том, что он всё ещё не смог переступить через этот порог своей жизни.

— Но как же так… я… я не понимаю, как так вышло? Что случилось с Рэвулом? Что это была за трагедия?

Рэв смущённо кашлянул в кулак и посмотрел на Рину, словно прося позволить ему, рассказать эту часть самостоятельно.

Рину не протестовал.

— Я родился не на Кира, а на большой исследовательской станции совместной научной миссии Кира-Регулан. Блок с детьми сотрудников, в числе которых был и я, якобы подвергся разгерметизации в результате метеоритного дождя. Но как мы с Рину предполагаем, это была только уловка. Меня и других детей в возрасте от года до трёх похитили регуланцы. Помнишь, я говорил тебе, что они очень ценят киранцев, как боевые единицы? А самые ценные киранцы — те, в ком ещё не успели воспитать свободолюбие и независимость. Взрослого киранца невозможно заставить подчиняться. Регуланцев интересовало, можно ли заставить подчиняться тех, кто вырос в другой среде.

Рину весело подмигнул мне, словно предлагая не принимать их историю так близко к сердцу… Что, конечно же, было невозможно, потому что моё сердце сжалось в тугой ком ещё с момента его признания в том, что он репликант и ни на секунду не разжималось с тех пор.

— Знаешь, Ив, у нас даже армия из-за этого состоит не из граждан Кира, а из дроидов. Пришлось знатно прокачать эту технологию, чтобы не сдавать в защите собственных интересов.

Рэвул невесело усмехнулся.

— В общем, как я понимаю, эксперимент регуланцев оказался удачным. Потому что киранские дети до сих пор возглавляют все списки по похищениям. Нашему правительству даже пришлось издать указ, запрещающий покидать планету лицам, не достигшим совершеннолетия. Но киранцы живут много где во Вселенной, так что это не особо спасает.

У меня волосы на затылке встали дыбом и мурашки по спине побежали.

— О, боже мой… И что, регуланцы просто до сих пор безнаказанно похищают детей?!

Рэвул пожал плечами.

— Никто не знает, что они корень этого зла. Регуланцы как никто умеют действовать чужими руками и прятаться за спинами своих марионеток. Власти Кира уверены, что всё дело в контрабанде органов. Я уже рассказывал тебе о нашей исключительной регенерации. С этим борются… Но как побороть то, о сути чего не имеешь понятия.

— Значит, ты жил у регуланцев…

— Да, на Регулане. — Кивнул Рэв. — И считал себя не киранцем, а сиротой-полукровкой. Мне рассказали сказку о том, что моя мать была регуланкой, а отец киранцем. Мол, я дитя случайной связи, но меня по программе репатриации потомков регуланской крови взяли на воспитание.

Он горько усмехнулся и посмотрел в сторону, сказав куда тише:

— Воспитание, за которое потом пришлось очень долго и больно расплачиваться… На самом деле расплачиваться. Деньгами.

— А как вы… Как вы тогда встретились?

Близнецы переглянулись. Рэвул нахмурился и устало спрятал лицо в ладонях, а Рину рассмеялся.

— Знаешь, Ив… — Не прекращая широко улыбаться, сказал красноволосый. — Проще просто поверить в судьбу, чем объяснить детально. Я всегда знал, что я репликант. Родители никогда этого особо и не скрывали. А я ещё и с другим цветом волос родился из-за принудительной коррекции генов… Детскими портретами Рэва был завешан весь дом. Было бы странно, если бы я никогда не спрашивал, почему у меня на тех изображениях волосы другого цвета.

Он на секунду умолк и вскользь бросил взгляд на брата, словно это было тем, что он никогда ему не рассказывал. И Рэв действительно выглядел очень заинтересованным его словами.

— Мама не переставала плакать о Рэвуле, при рождении даже отказалась давать мне его имя, хотя в этом и был смысл замены… Но я не в обиде. Так даже… правильнее, что ли. Постоянные переживания, мысли об этом словно развили у меня особую способность… чувствительность, я не заю, как объяснить это словами. Я с самого детства чувствовал, что Рэвул жив. Что он где-то там… Наша связь… не знаю, как её описать.

Он задумался, посмотрел вверх и пощёлкал в воздухе пальцами.

— Она… как компас или детектор указывала мне направление к нему. Я говорил об этом родителям, но кто бы мне поверил. Отец просил не делиться своими «фантазиями» с матерью, чтобы лишний раз не расстраивать. Я и не расстраивал. Оставил это только для себя. В итоге я вырос с мыслью, что всё, чего хочу, это проверить, верно ли моё предчувствие. Отправиться туда, куда зовёт сердце, найти брата и вернуть его домой, чтобы мама больше никогда не плакала.

Я молчала. У меня даже не было слов для того, чтобы описать, что я в этот момент чувствовала. Шок? Шок — это слишком мягко и сухо…