В западне - Ребекка Куинн

Поза Люсьена зажимает его член между тканью и животом, и пока я наблюдаю, он трётся о кушетку, ища облегчения. Схватив горсть волос, я дёргаю его голову назад.

— Не. Двигайся.

— Да, Джаспер, — его губы дрожат.

Я подхожу к холодильнику и достаю корень имбиря, быстро обрезая его и следя за тем, чтобы один конец был толстым и конусообразным.

— Ты знаком с фиггингом?

Повисает долгая тишина.

— В теории.

— Тогда для тебя это будет познавательно, — меня вновь пронзает это ужасное возбуждение.

Взяв лубрикант и имбирную пробку, я устраиваюсь позади него, подавляя желание погладить себя.

Провожу длинным пальцем вниз по его позвоночнику, наслаждаясь тем, как вздрагивает кожа, затем останавливаюсь, чтобы налить немного лубриканта на кончики пальцев. Когда он слышит щелчок крышки, то напрягается, и я щипаю его за ягодицу.

— Ты знаешь, как лучше, Люсьен. Расслабься.

— Обычно я не против того, что в меня входит, — бормочет он, но всё же расслабляется.

Немного.

Я раздвигаю его ягодицы и ввожу пальцы между ними, описывая круги вокруг его ануса, затем дразняще проникая за тугое кольцо. Не могу сдержать свой стон наслаждения. Люсьен роняет лоб и стонет. Сцепив зубы, я разрабатываю пальцами место, куда отчаянно жажду вогнать свой член, массируя чувствительную полоску плоти под его мошонкой, пока он трахает кресло, задыхаясь и повторяя моё имя снова и снова. Как мольбу. Как молитву.

Затем я ввожу толстую, расширенную головку имбиря, и его спина выгибается. Распалённый жаром и победой, я надавливаю на его плечи, проталкивая имбирь до тех пор, пока сужающийся конец не оказывается прижатым к нему.

— Ах, — стонет он, двигаясь. — Ох. Это… не так уж плохо.

Стоя позади, я ухмыляюсь, вытираю руки, а затем беру свою любимую обмотанную трость из камыша. Он снова двигается, и внизу живота у меня отзывается пульсацией.

— Ты можешь почувствовать лёгкое покалывание, — предупреждаю я. — Не двигайся, Люсьен, иначе мне придётся тебя зафиксировать.

Он резко втягивает воздух, но перестаёт двигаться. Я начинаю с лёгких, разогревающих постукиваний тростью по его спине.

— Ты знал, что, когда напрягаешься… — наношу один резкий удар по его коже, позволяя кончику хлестнуть сильнее. Люсьен шипит… и напрягается. — …жжение усиливается?

— Блядь, — ругается Люсьен. — Ох, чёрт, твою мать. А-а!

Я опускаю руку и шевелю кончиком имбиря, и он содрогается.

— Не так уж плохо? — невинно спрашиваю я. Я снова поднимаю трость. — Теперь у тебя есть выбор. Оставайся расслабленным и прими удар трости полностью или напрягись, чтобы смягчить этот дискомфорт… и почувствуй жжение. Пока решаешь, подумай о том, что твоя смерть и смерть Бомонта значили бы для нашей маленькой семьи.

После этих слов Люсьен непривычно замолкает.

Хорошо.

Когда он привыкает к ощущениям от трости, я увеличиваю силу ударов. Камыш оставляет резкую, жгучую боль, а обмотка добавляет каждому удару тяжёлую глубину. Люсьен держится на удивление неподвижно, но вскоре к его тяжёлому дыханию примешиваются тихие всхлипы, и он становится всё беспокойнее, то напрягаясь, то снова расслабляясь.

Давление у основания моего позвоночника нарастает с каждым его вздрагиванием. Мне больно от того, как сильно я хочу его. Когда он издаёт свой третий крик, я откладываю трость и подхожу к нему сзади, словно собираясь войти в него. Держу наши бёдра на расстоянии, скрывая свою нужду. Запустив руку в его волосы, я снова дёргаю его голову назад, чтобы видеть испятнанное слезами лицо. Выражение его лица — чистая порнография.

— Когда ты полез на эту дурацкую скалу без страховки, ты хоть подумал, что будет с остальными из нас, если ты сорвёшься? — требую я.

Он часто моргает, ресницы слиплись от слёз. Между бровями залегает складка, дыхание рваное и неровное.

— Ты солдат, Люсьен. Ты терял людей, которые были тебе дороги. Как ты мог подвергнуть нас тому же? — позволяю шелковистой ткани своей рубашки скользнуть по его чувствительной спине. — Тебе бы это понравилось?

Его взгляд затуманивает стыд.

— Нет, — он делает дрожащий вдох. — Я не… не думал об этом так.

— Неужели у тебя так мало причин жить, что ты почувствовал необходимость так рисковать? — переворачиваю его и сжимаю руку на его горле.

— У меня есть всё, ради чего стоит жить, — отвечает Люсьен, разглядывая моё лицо, словно редкое произведение искусства.

— Пообещай, что больше никогда не подвергнешь себя такой опасности, — я наклоняюсь так, чтобы наши губы соприкоснулись.

Он тянется к моим губам, и мне мучительно трудно отстраниться, но его горячие, полные слёз слова успокаивают мою душу.

— Обещаю. Обещаю. Мне жаль. Мне так жаль.

Наконец я умиротворён. Провожу пальцами по его губам, и он целует их снова и снова, затем я опускаю руку и осторожно извлекаю имбирь из его измученного ануса. Он утыкается лицом в кушетку со вздохом содрогания. Я снова наклоняюсь над ним, гладя его грудь и щипая соски, пока он не начинает стонать. Распрямив ладонь, скольжу ею вниз, совсем немного не доходя до того места, где его разбухшая, тёмная головка испачкала живот.

— Я чувствую себя великодушным, Люсьен. Достаточно, чтобы даровать милость, — мои губы со вздохом касаются его щеки. Я слизываю дорожку слёз, пробуя на вкус соль его извинения. — О чём ты попросишь меня?

Его голова запрокидывается, затуманенный взгляд застывает на моих губах. Мы с ним никогда не целовались. Интересно, попросит ли он именно об этом.

— Сними рубашку? — просит он, и эта просьба настолько простая, почти невинная, что мне из принципа хочется его осквернить.

— Сними её с меня, — приказываю я.

Он приподнимается, мышцы живота напрягаются. Его пальцы дрожат на шёлке, и ему требуется очень, очень много времени, чтобы расстегнуть каждую пуговицу. Когда последняя наконец поддаётся, он смотрит на мою грудь с таким неприкрытым желанием, что меня уже меньше волнует тот факт, что я далеко не так подтянут, как он.

Люсьен выглядит совершенно разбитым.

Сбрасываю с плеч рубашку. Она прохладная, почти текучая между пальцами. Я надавливаю на его грудь, пока он снова не ложится на спину, и тяну ткань вниз по его телу, позволяя ей скользить и плавно двигаться по нему, прежде чем обернуть её вокруг его ствола.

— Нечего сказать? — спрашиваю у моего обычно неумолкающего болтуна.

— Я не хочу всё испортить. — его глаза блестят от непролитых слёз. — Ты такой красивый, Джаспер. Это больно. Ты делаешь больно.

— Знаю, дорогой мальчик, — бормочу я.

Я ласкаю его, решительно, жёстко, а его обжигающая, твёрдая как камень длина под прохладным