5 Братьев - Пенелопа Дуглас

позволяя солнечному свету, который Крисджен всегда впускает в мою комнату, резать мне мозг. Я морщусь от ярких бликов в уголках глаз и от того, как сильно печет эту сторону лица. На улице ни облачка. Я ненавижу ясное небо.

Опираюсь локтями о бедра, свешивая руки на колени и опуская голову.

Под одним из ногтей забилась грязь. Я чувствую ее, словно это семечко, пустившее там корни.

Пот пропитывает мое тело. Так жарко.

И кажется, будто каждый волосяной фолликул выдергивают из-под кожи.

Волосы лезут в глаза. Грязь на ботинках. Я чувствую ее даже сквозь кожу.

Меня тошнит от грунтовых дорог. От мысли о том, что придется снова их увидеть, на плечи ложится десятитонный груз.

Всё одно и то же, всё время.

И еда, и люди, и годы, и разговоры. Так много, блядь, разговоров. И каждый раз всё одно и то же. Каждый день.

Завтра ничего не изменится. И на следующей неделе тоже.

Глаза горят, пока я смотрю на ящик. Краем сознания чувствую, как вибрирует телефон, но я сбрасываю вызов не глядя и бросаю его на тумбочку.

Крисджен была права. Она не смогла бы удержать меня в живых. Я всё равно рано или поздно оказался бы здесь. Я думал, что если она будет у меня, то всё станет иначе, потому что я не находил причины оставаться ради них. Ради Залива. Здесь я терплю неудачу. Каждый день — это просто очередная порция дерьма. Я сам дерьмо.

Люди не любят меня. Они меня боятся. Я им нужен. Мои братья, может, и привязаны ко мне, но только потому, что я всегда был здесь. Каждую минуту их жизней я был здесь, занимал место, стоял над душой.

Телефон снова жужжит. Я беру его, игнорируя звонок.

Фокусирую взгляд на ручке ящика с текстурой под дерево.

Всё может закончиться за одну минуту. Даже быстрее. Я мог бы просто остановиться.

Я просто хочу остановиться.

Солнце обжигает глаза, и я закрываю их.

Они привыкнут функционировать без меня. Может, они даже почувствуют вину за тот вздох облегчения, который у них вырвется, когда меня не станет. Но они его почувствуют.

Я никогда не был сострадательным. Терпеливым. Добрым. Я тот, кого люди терпят. Был ли я когда-нибудь нежен с ней?

Был.

Это было по-настоящему.

Она тоже это чувствовала.

Я ей нравился.

Она всегда смотрела на меня, даже когда я делал вид, что не замечаю.

Я качаю головой. Нет.

Нет.

Она добрая. У нее хорошо получается быть доброй.

Это была гребаная жалость.

Я гораздо хуже того, что она могла бы иметь, и она это знает.

Она просто добрая.

Она не захочет...

Я с трудом сглатываю... меня через...

Я рычу, впиваясь ногтями в волосы... пять лет.

— Крисджен... — выдыхаю я.

Я рывком открываю ящик; сердце бешено колотится, голова раскалывается, но тут я слышу голос:

— Мейкон?

Я смотрю на телефон на тумбочке.

— Мейкон, ты здесь?

Айрон?

Я беру телефон; он кажется пудовым, когда я подношу его к уху.

— Ты здесь? — снова спрашивает он.

Я не могу говорить, только тяжело дышу. Отвожу телефон от уха и вижу незнакомый номер.

— Как ты... — я прочищаю горло. — Как ты мне звонишь?

— У одного друга есть сотовый.

Я скучал по звуку его голоса.

— Я подумал, если ты увидишь тюрьму на определителе номера, то не ответишь.

Он прав. Я бы не ответил. Ненавижу, что он это обо мне знает.

— Тебе нужны...

Но я замолкаю; собираюсь спросить, нужны ли ему деньги, но решаю держать свой гребаный рот на замке. Он может получить всё, что захочет.

— Ты в безопасности? — спрашиваю я; голос срывается от подступающих слез.

— Пока всё нормально.

Я волновался за Айрона в тюрьме, но не из-за его безопасности.

Когда такие люди, как он, попадают в тюрьму, это только начало.

— Знаешь, — начинает он, — я вспоминал тот раз, когда ты брал меня на авиашоу в Кокоа-Бич.

Я помню. Песок. Ясный день. Шезлонги, дети в наушниках, авиационные фанаты с биноклями и сумками-холодильниками.

— Только ты и я, — его голос смягчается, и я понимаю, что он улыбается. — Я хотел поехать еще в прошлом году, но папа был слишком занят. Я знаю, он старался, но вышло как вышло.

Да. У моих родителей были чемоданы. На чердаке, ни разу не использованные.

— Мы никогда никуда не ездили, а мне просто хотелось увидеть это, потому что я видел фотографии в интернете, — рассказывает он. — Я не думал, что это реально. Как будто самолеты, пилоты и люди, у которых каждый день такие приключения, существуют только в кино. Тогда я впервые понял, насколько огромен мир. И на что способны люди.

Сейчас мы даже не достаем эти чемоданы. Мы никуда не ездим. Они даже не просят.

— Эти самолеты, летящие строем, — продолжает он. — Все эти люди в форме...

Я слушаю, и в ушах всё еще стоит рев реактивных двигателей, рассекающих воздух.

— Всё в Заливе высасывало силы, а тот день был таким полным энергии, — он делает паузу и продолжает: — Музыка, толпа... Ты, наверное, не помнишь, но я никогда не забывал, какой это был отличный день.

Так и есть. Это был шум, который не вызывал стресса. Он отвлекал. Я весь день не думал о доме. Помню, как поймал себя на этой мысли на обратном пути.

— Это был отличный день, тем более что ты много улыбался, — говорит он. — Я чувствовал себя особенным. Как будто это было что-то, что мы разделили только вдвоем, и не знаю, почему это казалось таким важным, но так и было, и это осталось со мной. Помню, я думал, что благодаря этому мы станем ближе.

Я закрываю глаза.

— У меня здесь уже было слишком много времени на раздумья, — говорит он. — Я забыл, как когда-то хотел стать одним из тех пилотов. Быть героем. Совершать смелые поступки, — он делает паузу. — Теперь они меня не возьмут, правда?

Нож режет по сердцу.

Теперь он уголовник. В армию с судимостью не берут.

Он тяжело дышит, а я сжимаю телефон, забыв про ящик.

— Ты не понимаешь, как сильно чего-то хотел, — говорит он мне, — пока не узнаешь, что это больше не вариант.

Я смотрю на свои ботинки.

— Меня тошнит от сожалений.

— Тошнит от простого выживания, — добавляет он. — Но я стану пилотом. Я не знаю как, — его тон звучит твердо и решительно. — И мне плевать, если ты меня не поддержишь, но любой путь должен быть кем-то проложен,