5 Братьев - Пенелопа Дуглас

Я швыряю карусель на кровать, сгребаю все мягкие игрушки и бросаю в ту же кучу любую фотографию, на которой нет тех, кого я люблю. Хватаюсь за полупрозрачные занавески балдахина и начинаю дергать, срывая их, комкая и бросая к остальному хламу. Собираю четыре угла покрывала, стаскиваю этот узел с кровати и запихиваю в шкаф. Что-то из этого отправится в мусорку, а насчет остального я не уверена, захочу ли вообще когда-нибудь это видеть. Сейчас я просто хочу убрать всё это с глаз долой.

Я смотрю в зеркало, видя себя впервые за всё утро. На моей шее его след, а губы припухли. Я прикусываю их, отмечая, как они болят. Я этого не заметила, когда проснулась с ним сегодня утром. Достаю телефон из заднего кармана — ни звонков, ни сообщений.

Сжав его в руке, я выхожу из комнаты, заправляя спутанные волосы за ухо, и спускаюсь вниз. Моя мать так и не вернулась в мою комнату, но я знаю, что она в доме. Через несколько лет Мейкон не сможет отличить меня от нее. Туфли за полторы тысячи долларов, замужем за банкиром или юристом...

Я быстро прикидываю в уме, вспоминая, что отец не считает Марса своим сыном, но Марс родился задолго до смерти родителей Мейкона. Мейкон тогда служил в армии. Я и так не думала, что это он. Слава богу.

На кухне жужжит блендер, я захожу, прислоняюсь к дверному косяку и скрещиваю руки на груди.

Моя мама придерживает крышку, пока желтая кашица крутится в блендере, словно в водовороте, и я чувствую запах текилы и цитрусовых.

Она выключает блендер, мельком поднимает взгляд и наливает напиток в стакан, не сбиваясь с ритма. Подходит, протягивает его мне, и я беру.

Как ни странно, я не испытываю к ней никакой злости. Вообще никакой.

Я подношу стакан к носу, вдыхая аромат куантро и сиропа агавы. Моя мать делает лучшую маргариту.

— Ты всегда была прекрасным миксологом.

— Хорошо иметь хоть какой-то навык.

Мой пока так и не проявился.

Она возвращается к кухонному островку и наполняет стакан для себя. Я не делаю ни глотка.

— Знаешь, я никогда особо об этом не задумывалась, потому что у меня вроде как не было выбора, — говорю я ей, — но, если бы меня кто-нибудь спросил, я бы сказала, что ты мне нравишься больше, чем папа. И до сих пор нравишься. Знаешь почему?

Она ставит кувшин обратно на базу блендера и поднимает на меня глаза.

— Потому что в конечном итоге ты побеждаешь, — отвечаю я. — Ты всегда процарапываешь себе путь обратно на вершину. Это было единственное качество, которое я надеялась унаследовать.

Она делает большой глоток, а я делаю шаг вперед, ставя свой стакан на столешницу островка, разделяющего нас.

Она опускает глаза.

— Роман длился всего...

— Это не было романом, — я до боли сжимаю кулаки на спинке кованого стула. — Вы с подругами сделали своей жертвой молодого парня, который только что потерял родителей и пытался прокормить пятерых братьев и сестру.

Она смотрит на меня, выражение ее лица не меняется.

Я продолжаю:

— И тебя это волнует не больше, чем то, что я ненавижу тебя за это. Всё, что тебя волнует, — это чтобы я не выбивалась из строя.

Вот почему она хотела убрать его от меня. О, я могу трахать Мейкона Йегера сколько влезет. Я могу заплатить ему за развлечение. Когда-нибудь. После того, как рожу Джерому Уотсону парочку детей и сделаю его дом уютным. Тогда она поощрит меня развлекаться как душе угодно. Осторожно.

— Я встречусь с Джеромом Уотсоном, — говорю я ей.

Ее брови ползут вверх.

— И я добьюсь для тебя алиментов от папы.

— Как...

— Какая разница? — бросаю я. — О тебе хорошо позаботятся.

На ее губах появляется легкая улыбка; она рада, что я беру дело в свои руки.

О да, еще как беру.

Но я еще не закончила.

— При двух условиях, — говорю я ей. — Ты уезжаешь в дом на Кис до дальнейших распоряжений. И... — мой голос становится жестче. — Ты переписываешь этот дом.

— Что? — спрашивает она.

— На меня.

— Ты, должно быть, шутишь...

— Или я расскажу всем, что ты с ним сделала, — говорю я.

— Думаешь, это их шокирует? — она выглядит так, будто готова рассмеяться. — Как будто у твоего отца или кого-либо еще в этом городе нет своих секретов?

Я кладу телефон на столешницу.

— Вообще всем.

Ее лицо вытягивается, взгляд перемещается на телефон.

Она тяжело дышит несколько секунд, ее челюсти сжимаются и разжимаются.

— Марс и Пейсли...

— Пока останутся со мной, — отвечаю я. — Вопрос об опеке мы обсудим, как только я свяжусь с папой.

Мы смотрим друг на друга, и я знаю всё, о чем она думает. Ее дети — это рычаг давления. Она не хочет от него отказываться. Родственники будут жалеть ее — давать ей деньги, — если ей нужно будет содержать детей.

И в глубине души ей не всё равно. Не так сильно, как того заслуживают Марс и Пейсли, но, если бы с нами что-то случилось, она бы плакала. Искренне, я думаю.

Но я также знаю, что она больше этого не хочет. Она выходила за него замуж, не думая, что он сбежит к другой. Она должна была дать ему дом, детей и образ добропорядочной семьи, а он должен был обеспечить ей жизнь. Он первый нарушил договор.

Она хочет быть свободной. В конце концов, она еще молода.

Кроме того, мы с Бейтманом и так присматривали за детьми 85 процентов времени все последние девять месяцев. Она уже ушла из их жизни.

— Хорошо, — говорит она. Тон резкий, но она соглашается.

Она поворачивается, достает сковороду и ставит ее на плиту.

— Приготовить тебе обед?

— Собирай вещи, — говорю я ей. — И уезжай сейчас же.

Она резко оборачивается, потрясенная.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти.

— Я дам тебе знать, когда поговорю с папой.

Я выхожу из кухни направо и направляюсь к кабинету отца, минуя потайную комнату под лестницей. Я не смотрю туда и не оглядываюсь, чтобы проверить, не идет ли она за мной, чтобы устроить скандал. Я знаю, что она уедет. Она хочет того, что я обещала.

Да я бы и не стала с ней ругаться. Я не чувствую злости. Злость — для тех, кто всё еще пытается что-то наладить.

Я захожу в кабинет отца, оставляя дверь открытой, прохожу по ковру к письменному столу. Сев в его кресло, резко выдвигаю нижний левый