5 Братьев - Пенелопа Дуглас

Что-то сжимает мне горло.

— Я не вернусь в тот дом просто чтобы существовать, — заявляет он. — Понимаешь?

Я улыбаюсь, совсем чуть-чуть.

Если я не мертв, значит, я еще не закончил.

Я могу это сделать.

Если он может это сделать — продолжать идти вперед, — то смогу и я. В конце концов это закончится. Никто не живет вечно. Я могу сделать больше до того, как уйду.

Я могу показать своей семье, что мы продолжаем подниматься на ноги. Во мне есть силы для еще одной битвы.

Набрав полные легкие воздуха, я встаю с кровати и сбрасываю пиджак.

— Я построю тебе новую комнату, — говорю я. — Если не вернешься домой вовремя, я покрашу ее в лавандовый.

Слышу приглушенный смешок.

— Ну... персиковый мне тоже нравится.

Я улыбаюсь:

— До связи.

— Ага.

Я вешаю трубку, срываю с себя одежду и оборачиваю полотенце вокруг талии. Открыв дверь спальни, кричу:

— Арасели!

Через несколько секунд слышу ее шаги на лестнице, и она появляется в дверях. Ее взгляд падает на мое полотенце, и она почти отворачивается.

Я хватаю свою рубашку и протягиваю ей.

— Пришей...

Но я осекаюсь, делая паузу, чтобы поправиться.

— Не могла бы ты, пожалуйста, пришить сюда пуговицы? — вежливо прошу я ее. Затем протягиваю ей брюки и пиджак. — И отнеси этот костюм портному как образец размера. Пусть сошьют мне еще три. Ткань выберешь сама. Рубашки, галстуки...

Ее лицо немного вытягивается, но я не даю времени на вопросы. Схватив с кровати телефон, передаю ей и его.

— Поставь на зарядку. И найди время в моем календаре на следующей неделе, чтобы мы могли поговорить. Ты начнешь вести мое расписание, и нам нужно обсудить твой переход на должность управляющей у Мариетт, — мой мозг переполнен всем тем, что я хочу сделать, и язык за ним не поспевает. — Я передаю тебе совместное с ней управление. Поняла?

Ее глаза округляются, но тут я вижу ее: улыбку. Она кивает.

Забрав у нее брюки, я достаю бумажник и вытаскиваю кредитку.

Протягиваю ее ей.

— Поезжай за продуктами и напиши моим братьям, чтобы были дома к шести на ужин. И никаких заездов в бары.

Она берет карточку.

— Что ты хочешь, чтобы я приготовила?

— Я готовлю сам.

Ее руки опускаются, и на секунду кажется, что она сейчас выронит одежду. Я впихиваю ей брюки обратно и направляюсь прочь.

— И еще... — бросаю я через плечо. — Начни организовывать... типа уличной вечеринки или что-то в этом роде. Давай соберем всех вместе. Весь Залив.

Ее глаза снова лезут на лоб.

Я прищуриваюсь:

— Ты это записываешь?

Она секунду мнется, а затем указывает на свою голову:

— Я запомнила, — бормочет она.

Я иду в ванную, но по пути указываю на костюм в ее руках:

— И сдай его в химчистку.

— Ты уверен?

Я бросаю на нее красноречивый взгляд, прежде чем закрыть дверь, зная, что она чувствует на нем духи Крисджен так же хорошо, как и я.

Я поворачиваю кран в душе, сбрасываю полотенце и встаю под струю, с шумом втягивая воздух, когда ледяная вода обрушивается на кожу.

Я заставляю себя делать полные, глубокие вдохи, ровные, вдох и выдох; сжимаю руки в кулаки и чувствую, как поток льда заряжает мое тело.

Просто еще один день.

Я могу остаться еще на один день.

Как это сделала моя мама.

29

Крисджен

Я хотела уйти вместе с ним — в ту же секунду, как он ушел.

Но как всё это могло быть не из-за мести? Как он мог не ненавидеть всё то, о чем я ему напоминала?

Я сижу, прислонившись к стене, обхватив колени руками; на мне шорты и толстовка, которые я натянула, но я даже не знаю, то ли это та, что из Университета штата Флорида, то ли та, что с Хилтон-Хед. Она серая.

Все те разы, когда он не хотел на меня смотреть. Говорить со мной. Ну конечно.

Дело было не в том, что я Святая. А в том, что я — это я. Часть ее. Он смотрел на меня и видел ее волосы. Ее нос.

Слеза срывается и катится по лицу. Он не мог выносить моего вида.

Я сцепляю пальцы в замок и роняю голову на руки, содрогаясь от рыданий, которым не даю вырваться наружу.

Должно быть, он думал, что я та еще стерва, раз развлекаюсь в его доме так, будто это какой-то чертов парк аттракционов.

Но когда он всё-таки смотрел на меня...

Когда я находила его скорчившимся от боли и видела его слезы.

Когда он прижимал меня к себе по ночам, а потом поспешно отпускал, когда просыпался и всё осознавал.

А потом снова обнимал меня следующей ночью. И следующей. И следующей.

Когда он наконец начал со мной разговаривать и хотел, чтобы рядом была только я. Только я.

Он пытался не замечать меня. Пытался не сближаться. Пытался не смотреть на меня и не разговаривать со мной.

Он не хотел мести.

Он не хотел, чтобы я узнала, но понимал, что рано или поздно это случится. Он знал, что причинит мне боль, когда я всё узнаю.

Я никогда его не заслуживала.

Подняв голову, я смотрю, как занавески развеваются на ветру, врывающемся в мою темную комнату. Сейчас вряд ли намного больше полудня, но за окном низко висят тучи, окрашивая свет на стенах в серо-голубые тона.

Я прослеживаю взглядом за светом, скользящим мимо ткани балдахина над моей кроватью и освещающим памятные вещицы — карусель, мягкие игрушки, фотографии с вечеринок, из поездок и с церемоний. Мимо витрин с медалями и лентами, которые я получала за каждое соревнование по плаванию или конкурс по правописанию, в которых участвовала.

Потому что каждый такой артефакт был словно очередным пунктом в резюме моей жизни, доказывающим, что я существую. Что я что-то делаю. Что я добилась успеха, и это делало меня ценной.

Доказательства того, что я проживаю свою лучшую жизнь, отвлекали меня от понимания, что в этой комнате никогда не хватило бы места для доказательств всех моих неудач.

И от осознания того, что теперь имеет значение только одна.

Поднявшись на ноги, я смахиваю слезу и пересекаю комнату. Срываю со стены пробковую доску, а за ней — стойку с поясами по карате, которые я получила в восемь лет. Последних пяти не хватает, потому что я бросила занятия, но я всё равно выставляю их напоказ,