Фрейлина. Путь домой - Тамара Шатохина

Чтобы не наворотить дел опять, император снова говорил со своим духовником.

— … и утверждала, что якобы это она, а не медицинское сообщество Вюртемберга и наша Церковь, нашла рецепт борьбы с холерой.

Бажанов молчал, глядя куда-то в сторону. Вздохнул и прямо взглянул в глаза духовному сыну, не привлекая более к разговору всевозможные изречения и говоря уже только по делу. Густые брови его хмурились и кустились, бородка шевелилась синхронно с речью.

— Базаров Иван Иванович, духовник Ольги Николаевны… это он привез рецепт борьбы с холерой и утверждал, что она есть продукт изысканий тамошних медиков — как вы и утверждаете, Николай Павлович. Но мы ведь проверили — как иначе… пускай и потом, по прошествии времени. И отец Иоанн вынужден был открыться, а именно — Таисия Гогенлоэ-Ингельфинген своим умом пришла к искомому результату. Ждем сейчас возвращения экспедиции Невельского с Аляски. Будто бы там золотые залежи, а ей в том были видения.

— И вы так просто говорите о таком? — поразился Николай.

— Отчего же — просто? С радостью ждем. Первое озарение этой женщины принесло плоды, бесценные для России и остального люда. Стало быть, не от лукавого оно? Такое бывало, что свидетельствуют люди, отдаленные от церкви. Даже дети. Важно отделить зерна от плевел и если на выходе имеем откровенную пользу, то отчего — нет? Озарения могут прекратиться в любой момент. Или же нет. Мы наблюдаем за Таисией Загорянской… приглядываем, скажу так.

— С целью?

— Сохранить — а как иначе? То, что семья их преодолевает сейчас испытания, очевидно также промысел божий. Будьте спокойны, Святая церковь имеет намерение хранить жизнь пророчицы, видимо на нее не влияя.

— А все ли пророчества ее следует знать Святой церкви? Настоящее гласит о необходимости улучшить обеспечение флота и российской армии.

— Светское дело, не наша епархия, как говорится, — усмехнулся священник, — решайте государственно, как и прочее, что возможно последует. Главное, чтобы пророчества не стали губительны православному духу и жизням человеческим. Ну и интересам трона, само собой.

Прошли Рождественские праздники, стояла зима — особенно холодная в этом году. К январю император уже знал обходными путями, что Костя жив и здоров, сейчас на Афоне, намерений принять постриг не имеет. В душе слегка улеглось.

А еще он сделал приблизительные расчеты. И действительно — прими он решение помочь Австрии и траты вылились бы как раз в те самые почти пятьдесят миллионов золотых рублей.

Вызвав к себе для разговора Штиглица, приказал накрыть в кабинете поздний обед. Даже отошел от собственных привычек, указав, что стол должен быть пускай и не изобильным, но достаточно изысканным.

Штиглиц явился вовремя — молод, серьезен, красив собой.

Во время обеда разговоры велись незначительные, оба с аппетитом поели отварной морской рыбы под ароматным соусом с гарниром из запеченного картофеля, выпили по бокалу белого вина и отведали сладкого пирога с копорским чаем.

Дождавшись, когда гость насытится, император отложил наконец салфетку. Мужчины перешли в кресла и устроились в них, обсуждая суровости погоды, пока ливрейный лакей быстро убирал стол. Склонившись в поклоне, он наконец удалился совсем, и собеседники взглянули друг на друга.

Когда-то, похоронив отца, наследник деловой империи первым делом хотел отказаться от звания придворного банкира. Но ему передали «милостивое настояние императора, с сожалением представлявшего себе возможное прекращение дел столь знаменитого дома». И ни разу после того Николай не пожалел о своем решении.

За окнами медленно опускались сумерки… как и положено, уютно окрашивая все в комнате в вечерние тона. Хозяин сам разжег в камине огонь еще до прихода гостя и сейчас пламя ровно гудело, уходя в дымоход.

— В каком состоянии находятся твои отношения с семьей, Александр Людвигович? — негромко поинтересовался он.

— В самых мирных, раз я их содержу, Николай Павлович, — Штиглиц, как и всегда, перешел наедине на обращение по имени-отчеству.

— Ты являешься председателем Биржевого комитета и руководишь банком, вашими с отцом стараниями превратившегося в один из ключевых финансовых институтов империи. Но у меня имеются планы… сам знаешь — из Вронченко министр финансов никакой. Намереваюсь дать ему утешительный титул и с должности удалить. Что скажешь?

— Видите ли, у меня планы, — сразу понял тот посыл, — а именно — хотел бы участвовать в финансировании железной дороги между столицей и Москвой. Есть и еще ряд прожектов, которые потребуют неотложного внимания.

— Вы всегда инвестировали лишь в российские активы. Отчего так?

— «Отец мой и я нажили все состояние в России. Если она окажется несостоятельной, то и я готов потерять с ней вместе всё своё состояние», — просто объяснил свою позицию банкир.

— Благодарю и опять же — с сожалением представляю кого-то еще, кроме тебя на посту Министра финансов Российской империи. Подумай… до завтра хотя бы, а сейчас мне нужен совет…

Выслушав императора, Штиглиц задумался, но потом ответил прямо:

— Полагаю, следует предварительно изучить финансовую суть вопроса, но что касаемо политической его стороны — всегда был и буду за укрепление интересов России, а значит и ее боевой способности.

— Решено, — протянул ему руку император, — надеюсь, такие обеды хотя бы раз в неделю станут нашей общей привычкой. Или нет? — улыбнулся, — а то вчера адмирал Лазарев отказался от предложения остаться на обед, сославшись на срочные дела. Меня только и стало сказать Орлову — есть оказывается в России человек, который не захотел со мной отобедать.

— Михаил Петрович, он таков, — смеялся Штиглиц.

Костя в порядке, Штиглиц согласится, конечно — тянуть на себе, кроме прочего, еще и Министерство финансов император устал. А этому человеку верил безоговорочно, чему немало поспособствовала ситуация с мадам Грейг. Оказалось, и подобное сближает.

В хорошем настроении он пригласил на морозную прогулку Александру Федоровну, немало ее этим удивив. Оставив разрумянившуюся отдыхать в покоях, сам продолжил работать…

Костя вернулся в середине марта, когда на пороге столицы уже стояла весна — звонкая, с веселой капелью и ручьями вдоль мостовых.

Похудевший и совсем утративший юношеский облик, перед отцом стоял взрослый мужчина. В глазах и на лице его не было тоски — как ни искал ее отец, опасаясь увидеть — только радость встречи. Когда первая суета улеглась и сумбурные разговоры стали упорядоченнее, отец увлек его туда, где услышать их не могли. Разговора о Загорянском он не опасался — к этому времени тот был полностью восстановлен в звании и должности, пускай и ушло на это полгода. Но совсем спустить ему проступок, значило потерять лицо.