Фрейлина. Путь домой - Тамара Шатохина

— Неужели я проглядел очередную герцогиню Саган? — задумчиво изучал император лицо Николаи, — говорят, Вильгельмина также была опасна.

— Герцогиня употребляла свои красоту и ум в нечистых целях — будила в мужчинах блудную страсть, делая их рабами взбунтовавшейся плоти и отторгая от Бога. Таисия Алексеевна скорее ангел, взывающий…

— … к совести, — сухо подытожил Николай, — я вас услышал.

— И к любви также. К Богу через таинство человеческой любви — Загорянские прекрасная любящая пара, Ваше величество.

— Когда только успели — вот вопрос. Полагаю, что опасна тогда Таисия Алексеевна исключительно для бессовестных грешников? — и не дожидаясь ответа, заявил: — Благодарю вас, господин капитан! Вы прекрасно справились с поручением, можете быть свободны.

Честен… почти до оскомины, но этот не предаст. И вспомнился отчего-то Костя и его набеги в Свято-Георгиевский монастырь. Здесь наблюдалась прямая аналогия — сын так же истово верил в Бога и справедливость. И беспокойство такое опять… непонятной тяжестью в груди. Ничем будто и не оправданное, а только предчувствие чего-то нехорошего на пару дней поселилось в душе и покоя не давало.

Через два дня к нему без стука вошел Константин. Не здороваясь, молча прошел и сел напротив.

Если в двух словах — он постарел. Странно так думать, глядя на своего ребенка, совсем юного еще, но впечатление было именно таким — взгляд и выражение лица, как у поживших уже и разочарованных жизнью людей. Обеспокоено вздохнув, отец поторопил:

— Я слушаю тебя, Костя, говори. Всегда выслушаю — ты знаешь.

Сын кивнул, внимательно изучая лицо отца. Отвел взгляд, будто так и не найдя на нем искомого. Заговорил и голос его звучал устало и тускло. И стало понятно — вот оно… пришла пора отвечать.

— Лазарев просил разобраться с письмом от Командующего Черноморским флотом. Сам Михаил Петрович приказ о разжаловании капитан-лейтенанта Загорянского подписал без вопросов — мало ли в чем тот провинился? Но вот Корнилова интересуют причины, в ином случае подобное наказание справедливым он не видит. Или видит… мне поручено разобраться. Лазарев не знает, что Загорянский мой друг.

— Он провинился.

— Я так и подумал, — согласился сын, — все мы люди, все способны оступиться хотя бы однажды.

— И что?

— И задал вопросы Орлову.

— Почему не мне?

— Ты знал, что мы дружны, но со мной о его проступке смолчал. Полагаю, правды я бы не услышал. Орлов не посмел солгать, и теперь я знаю все. Мне нужен отпуск, я должен подумать, — встал сын и пошел к двери.

Почти опрокинув стул, отец резко встал:

— Костя, вернись… вернись, я приказываю!

Сын замер уже у двери. Постоял так несколько мгновений и развернулся, подошел обратно к столу и, опершись о него, подался к отцу. Боль в глазах своего ребенка заставила и себе... больно сжалось сердце.

— Не хотел, но… скажу тогда — никогда я не упрекал тебя в том, что держишь подле матери Нелидову и делаешь ей детей. А сейчас вижу такое же скотство в себе — так же поступал с любимой женщиной. Я использовал ее и только, но ты хотя бы как-то, чем-то восполняешь матери свое…

— Константин! — глухо предупредил отец, чувствуя, как накрывает паника — не помнил прошлого раза. Или его и не было?

— Скотство по отношению к ней, — продолжал, прикрыв веки сын, но слезы пробивались сквозь них и беспрепятственно ползли по гладко бритым щекам: — Теперь понимаю — насколько я любил Таис, настолько был небрежен к ней, думая лишь о себе. Даже заботу о ней я не мог себе позволить в страхе скомпрометировать ее, даже письмо в ее адрес или небольшой подарок… только книгу один раз. Ты, отец, убеждал меня, и Максимилиан также… — прерывисто вздохнул он, — и князь Барятинский, и муж ее писал ко мне… последним — своим влечением к Таис я скомпрометировал ее. Узнал король… нет, не мое имя. Муж ее прикрыл нас… ее, будто бы прощая, и король прислушался к племяннику. О чем я? Я два раза просил руки Таис, и оба раза она отказала мне, хотя любила.

— Она замужем... и оба раза выбирала мужей сама! — сдавленно заметил отец.

— Сергей единственный, кому только и доверил бы я ее и своих детей! — взглянул ему в глаза Константин.

Николая качнул головой, прошептал: — Быть не может.

— Дети Нелидовой обеспечены и титулованы, не так ли? А моим ты положил на еду три рубля?! — хрипел Костя, — ты ведь не только император, но человек… как же так?! И все-таки тебя я хотя бы понять могу — через планы на меня. Ты не знал о нас — что она, по сути, жена мне, что брак ее не настоящий. Мы с ней выдержали все ваши проклятые приличия! Все было так, как требуют ваши проклятые условности — кромешная тайна!

— Костик, сын, — шагнул к нему отец.

— Тебя… я хотя бы понять могу, но не простить такую ненависть к ней… Действительно — Таис и Строганов? — вскинул он руку, останавливая. Влажные волосы прилипли к вискам, нос покраснел, ресницы слиплись...

Острое желание, страшная потребность... крепко обнять и жалеть. Глядя по голове, по мягким волосам, как когда-то в детстве маленького — в рубашечке с кружевом, забирая боль от обиды или ушиба на себя... она накрыла с головой. Руки тряслись. Чтобы не видно, он крепко сжал их в кулаки.

— Я знаю, что предложил это Орлов! Но ты?! — продолжал Костя, — и все же тебя я понять могу, хотя сам никогда не поступил бы так… но сестры у меня больше нет, имя Ольги прошу при мне не упоминать! Я не знал, что Таис ждет и родила мою дочь, что уже вдова, что изгнана из Вюртемберга… а я ведь спрашивал каждый раз! Я так часто писал к ней — родному человеку, хотел знать, что жертва моя не напрасна, что любимая счастлива в правде и мире… и что в ответ? Ложь! Годами! Что это, скажи? Зависть, подлость? Мерзость… — выдохнув, отошел он от стола.

— Костя? Постой... Прости, я не знал, — осел в кресло император, — куда ты собрался? Я должен знать.

— Вифлеем, может, Афон — не решил еще. Не отговаривай. Мне нужно понять, зачем все это… если правды нет. Если любовь грех. А блуд — принятый обществом порядок. Только следует прилежно прикрыть его фиговым листом. Что-то не так в нашем с тобой мире, не находишь?

Император смотрел на него, молчал. Открыл рот… собравшись с силами, постарался принять ровный тон:

— Как пойдешь — морем? Через Крым?

— Мне