За секунду до любви - Вирсавия Вайс

— Зимин. Твоя дочь у нас. Не захотел по-хорошему, будет по-плохому. Смотрю, история Соболева тебя ничему не научила, как и смерть твоей жены. Если мы не получим дневник, то ты получишь свою дочь под ёлку на Новый год. Только видишь, какое дело... Она не поместится в одну коробку, поэтому подарков будет много, но ведь это же даже веселее, никогда не знаешь, что будет в следующей.

Телефон уже молчал, а мерзкий лающий смех всё ещё звучал в моей голове, и я даже не соображал, что рука уже вскинута, и пули одна за одной летят по чёткой траектории. Что рука Кири пытается выхватить ствол, а кто-то из мужиков пытается прижать меня к полу, сделав подсечку, что слёзы выжигают глаза, а крик раздирает глотку, что весь мир вдруг становится чёрным. И липким, как смола.

Глава 72

Всё внутри умерло. Душа, разодранная в клочья, заперта так, чтобы не выла и не насиловала мозг. Потому что нельзя! Нельзя! Сейчас только мозг! Холодный разум, чтобы не ошибиться. Малейшая моя ошибка — это её жизнь.

Особняк Зимина превратился в штаб-квартиру. Он тенью ходил по дому от окна к окну, оживая лишь на время, когда ворота резиденции распахивались и на подъездной дорожке появлялся чёрный «Роллс-Ройс», из которого выходила молодая женщина с ребёнком на руках. Только тогда, когда он брал на руки мальца с такими же глазами, как у Стэфки, он оживал.

Татьяна Люблинская. Одноклассница и единственная подруга моей девочки и, вот ведь ирония судьбы, мать брата Стэфки. Только один раз я услышал, как она разговаривает с Зиминым, и мне этого хватило. Да… Они стоили друг друга.

— Это ты довёл ситуацию до абсурда! — шипела молодая женщина, стоя в кабинете Зимина, упираясь кулаками в стол. — Ты сделал так, чтобы она тебя боялась и ненавидела!

— Я не мог по-другому. — Он сидел в кресле, не выпуская из рук бокал с коньяком. — Они не должны были догадаться, что она моё слабое место.

— Как видишь, ни хера хорошего из твоего раззвездитого плана не получилось! — рявкнула Татьяна. — Скажу больше! Твоя дочь ненавидит тебя всеми фибрами души, Зимин. — Мужчина болезненно поморщился. — Она была готова бежать куда угодно, лишь бы быть от тебя как можно дальше, и после всего этого ты хочешь, чтобы я отдала тебе сына? Ха! Мечтай! Мой муж его любит, как ненормальный, а ты? Ты вообще умеешь любить?

— Я…

— Да пошёл ты! Ни хера ты не умеешь! — Она развернулась, вышла на балкон, увидела меня и, покраснев, отвернулась, возвращаясь в кабинет, прикрывая дверь. Но её голос продолжал нестись через окно. — Ты бесчувственная сволочь! Чему ты научишь Жорку? Как ненавидеть весь мир? Поверь мне, я сделаю это и сама, а если не я, то ска-жизнь с этим справится на раз-два. Так что... Даже не мечтай! Я вообще не понимаю, какого хера его сюда привожу! Ему даже одним воздухом с тобой дышать опасно!

Через полчаса она уехала, и Зимин снова стал безразличен ко всему тому, что происходило вокруг него. Он сидел, пил и не отходил от телефона, вздрагивая на каждый звонок. Один раз, уже поздно ночью, я услышал, как из библиотеки раздался приглушённый плач. Сил уже не было. Нужно было заканчивать со всей этой историей на хер. Я знал достаточно, он знал свою часть истории, и эти пазлы нужно было сложить, чтобы понять всё, что произошло тогда и творится сейчас. Потому что сейчас был полный пиздец. Вся команда, почти тридцать человек, перерывали весь город, Перснер взламывал камеры, базы ГИБДД, выискивал слабые места в защите ГРУ и ФСБ. Нам нужны были сведения. Но… Даже то, что удавалось найти, — пустые болванки, и те под грифом «Секретно», высший уровень допуска.

И было ощущение, что мы все бьёмся башкой об стену. Две недели и пустота. Гулкая, выматывающая пустота. Стэфка исчезла без следа. Но я знал, что она жива. Пока дневники у нас, она будет жить. Я это знал чётко. А они им были очень нужны. Но реальная паника накрыла меня тогда, когда через сутки исчезла и машина скорой помощи с бригадой. И я жопой чувствовал, что это по её душу, а это значит, что там что-то пошло не так.

А в тот вечер я не выдержал. Мне нужно было сложить всё в одну схему. Стукнув в дверь кабинета, замер. За дверью раздался шорох, глухой удар, словно кто-то поставил с размаху пустой бокал на стол.

— Да! — Приглушённый, хриплый голос.

Открыв дверь, вошёл в кабинет. Темень, хоть глаз выколи.

— Что тебе нужно? — Тяжёлый вздох и скрип кресла в этой кромешной темноте.

Напряжённо вглядывался, пока не увидел мощную фигуру, сидящую за столом, на котором стояла бутылка, судя по запаху, виски и пустой бокал.

— Поговорить надо.

Пока шёл к столу, обо что-то пизданулся со всей дури.

— Твою мать! — Буркнул я, наклоняясь, почёсывая саднящую голень. — Какого хера в темноте сидеть?

— А я не ждал гостей.

— А я, как ты понимаешь, уже не гость. Я твой апостол Пётр. Так что, — Подойдя к столу, сел в кресло напротив. — Хочешь в рай? Готов отпустить все твои грехи, Зимин.

— Зачем она тебе?

— Я люблю её.

— Любишь… — Хмыкнул он, открывая ящик стола, доставая оттуда второй бокал и разливая виски. — Что она ей дала, твоя любовь? — Взяв один из тамблеров, он вытянул руку, протягивая его мне.

— А твоя? Что твоя любовь ей дала? — Взяв бокал, обхватил его руками, вглядываясь в его лицо. — Чувство одиночества и ненужности? Она бежала из дома не оглядываясь? Ты хоть раз сказал ей, что любишь её? Хоть раз за, сука, последние десять лет? Ты хоть раз дал её понять, что гордишься тем, какая она невероятная? Она так хотела, чтобы её любили…

— И ты ей это дал… — Усмехнулся он.

— Да, я ей это дал. Дал, как мужчина, но ей нужен не только тот, кто обнимает её по ночам, ей нужен отец! Отец, сукин ты сын! — Я уже кричал, пытаясь до него достучаться, пытаясь вытащить из себя всю злость, страх. Это долбанное чувство беспомощности, которое выметеливало меня в хлам, как тогда. Когда в последнюю секунду моя рука дрогнула, и вся обойма пролетела мимо его головы в каком-то сантиметре, лишь чуть цапанув ухо, когда Киря пытался выхватить из руки