За секунду до любви - Вирсавия Вайс

— Так сделай это…

Пфф… Лопнул последний канат, держащий меня, лопнул, обнуляя все настройки, оставляя только желание и болезненный стояк. И я уже даже не человек, я больной ублюдок, для которого войти в это тело, в эту горячую тугую плоть равносильно тому, чтобы вдохнуть. Нет этого воздуха, и я сдохну.

Моя рука внизу раздвигала опухшие, осаднённые складки. Я чувствовал всем телом, как она вздрагивала от боли, как тихонько стонала, уткнувшись лицом в подушку, разводя бёдра ещё шире, поднимая свою ножку вверх.

Ох, бля… На кой хер я поднял вообще свою напрочь отбитую голову? Потому что теперь отвести взгляд от наших сплетающихся тел в огромном зеркале я просто не мог и пялился, как очумевший, на то, как мой конец медленно погружается в сочащуюся плоть, как её грудь, тяжёлая, с коричневыми сосками-камешками, колышется в такт моих толчков. Как её рука взлетает и обхватывает мою шею, как Стэф поворачивает голову и тянется ко мне влажными, чуть раскрытыми губами. И это пиздец…

Я делаюсь совсем ненормальным, в каком-то безумном марафоне. Снова раз за разом во всех возможных в её положении позах, только бы не навредить… Да твою мать… Моя девочка беременна. Она носит моего ребёнка. Девчонку. Такую же невероятную, как она сама, с такими же сине-зелёными омутами. Мою дочь! Кто бы мне это сказал! Одна ночь… Одна ночь с нею, как вечность, а жизнь… А жизнь — это полоса препятствий, которой не будет конца и края, но об этом потом, не сейчас, когда в пояснице уже щекотит, когда огненные всполохи от низа живота ползут по всему позвоночнику, когда толкнув её головой в подушку, подхватив под упругий живот рукой, я приподнял зад моей девочки ещё выше, врываясь в неё до самых яиц с громким чавкающим звуком. Когда, зарычав, я замер, запрокинув голову, чувствуя, как семя тяжёлыми толчками наполняет её лоно.

— Я люблю тебя, детка… — простонал я, наклоняясь, кусая её за плечо, делая последнее движение в глубине её тела, сходя с ума от того, как она вскрикнула. Как выгнулась в пояснице, как рваный всхлип сорвался с её губ, когда она сжала меня своими мышцами, вздрагивая, как шепнула, ловя мой бешеный взгляд в зеркале:

— Люблю тебя…

Пять минут. Ровно пять минут я пролежал, не дыша, боясь спугнуть это чудо. Ладонь на её животе — округлившемся, твёрдом. Там жило то, чему мы с нею дали жизнь. Наше чудо. Еле заметный толчок прямо в мою руку, ещё один. Стэфка заворочалась, перевернулась на бок и, положив свою ладошку на мою, сплела наши пальцы.

— Спи, солнышко, — прошептал я, чуть поднимаясь, вглядываясь в её лицо, убирая со щёк влажные пряди тёмно-медовых волос.

Её дыхание постепенно выровнялось, стало глубоким, сонным. Она уснула, доверчиво прижавшись ко мне всем телом. Как ребёнок. Моя взрослая, дикая, сломанная и собранная заново девочка. Моё безумие.

Медленно-медленно, стараясь не нарушить её сон, я высвободил свою руку и поднялся с кровати, даже не дыша. Замирая каждый раз, стоило ей только вздохнуть или пошевелиться. Каждый скрип пружины — нож по нервам. Она пыхтела, пытаясь лечь поудобнее, даже во сне ища меня, водя рукой по кровати, морща нос и хныкая, зарываясь носом в подушку. Маленькая, такая родная, что сердце щемило.

Стоя над ней в полумраке, я видел только её силуэт: раскиданные по подушке тёмным ореолом волосы, изгиб плеча, этот упрямый подбородок, который она задирала по поводу и без, я снова и снова ловил себя на мысли о том, что она для меня теперь весь мир. Неет, не она. Уже не она. Они… Мои. Все мои. До самых печенок. До самой смерти. Как же я жил без этого? Без этой тихой паники счастья, что сейчас сжимала моё горло?

Глянув на часы, тихо выругался: полчетвёртого утра. За окном — ещё темень. Уже конец декабря, и эта долбанная серость уже вымотала так, что просто звездец. До Нового года каких-то десять дней. А за окном то самое время года, когда ты просто тонешь в воде. Когда ею пропитывается всё, земля, небо, воздух. Когда ты дышишь открытым ртом и всё равно задыхаешься. Вот как сейчас. Медленно подошёл к окну, откидывая до конца штору. Туман. Плотный, как молоко, в котором жёлтыми расползающимися тусклыми пятнами потерялся свет фонарей. Раннее утро, время, когда город выдыхает последний сон, а мне, а мне нужно ехать. Нужно поставить точку в истории. Которая началась почти двадцать лет назад и до сих пор отравляла душу всех, кто хоть как-то к ней прикоснулся, даже Стэф, которая тогда только родилась.

В душе ледяная вода бьёт по лицу, смывая остатки сна. В зеркале — незнакомец. Бритва быстрыми уверенными движениями скользит по щекам, стирая ластиком трёхдневную щетину. Губы невольно дёрнулись в улыбке, когда я вспомнил, как Стэфка верещала, как смеялась, стараясь вырваться из моих рук и отползти подальше.

— Ооо! — голосила она, отталкивая меня, сдвигая ноги, — Да не пошли бы вы пошли, товааарищ капитааан! Уже всю, как наждачкой обработал. Щекоооотно! — И тут же выгибалась, запрокидывала голову, подставляя нежную плоть под мои губы, путаясь пальчиками в моих волосах... — Ммм, да… О господи! Да!

А сейчас я смотрел на осунувшееся лицо, на горящие внутренним льдом глаза и понимал, что сделаю всё, лишь бы больше никогда не подвергать эту маленькую женщину никакой опасности. Ни её, ни дочь… Да. Именно. Дочь. Ту самую, для которой я буду главным мужчиной жизни, и кого она будет любить и слушать, как бога… Вздохнув, ухмыльнулся и покачал головой… Ну хотя бы первый год. Пока не станет такой же колючкой в моей жопе, которой была её мать. А потом... А потом у нас будет сын или два. Потому что девочку нужно будет защищать вот от таких же товааарищей капитааанов. Я снова криво ухмыльнулся, проводя ладонью по зеркалу, оставляя на запотевшей глади зеркальный развод.

Обмотав полотенце вокруг бёдер, вышел на кухню, прикрывая дверь и врубая кофеварку, выуживая пальцами из пачки сигарету, щёлкая зажигалкой и затягиваясь. План. Простой, как грабли. Рублёво. Дом Зимина. Дневник её матери. Тот недостающий ключ, именно его тогда они искали, его и записи отца. А я знал, где они. Знал это так же чётко, как и то, что всё, что происходило сейчас, это эхо той истории, истории, которую уже нужно было давно сделать прошлым.

Поэтому телефон в моих руках. Поэтому и звонок. Мне нужны все наши. Я