За секунду до любви - Вирсавия Вайс

Арсений Сидорчук. Я была сейчас в его руках и, судя по тому, что услышала, никто не знал, где я. А что из этого следовало? А из этого следовало только одно. Помощи мне ждать неоткуда. Ни Дан, ни отец не знают, что я здесь.

Глава 69

Времени думать не было катастрофически. Я понимала, как только они поймут, что я пришла в себя, всё пойдёт по какому-то дьявольскому сценарию. Их сценарию. Господи, нужно было что-то придумать! Вот только что? Как сделать следующий ход, если не знаешь все предыдущие?

— Давай живо! — резкий окрик и слившийся с ним стук двери. — Делай, что нужно, и… — смачный шлепок и сдавленное рыдание.

— Пожалуйста, не надо. — тихий, сбивающийся женский голос. — Я прошу вас.

— Мне по хер, что ты там несёшь, мы ещё не до конца сняли наш милый фильм про… — очередной шлепок и приглушённый крик. — Любовь. Так что давай, быстро делай то, что надо. А хочешь... Я отымею тебя прямо здесь. Эта сучка меня здорово возбуждает, даже беременная. Вооот так!

Резкое движение, и одеяло слетает с меня. Я лежу совершенно голая. А чьи-то руки разводят мои бёдра. Пальцы грубо касаются сухих складок, щипают их. Я еле сдерживаюсь, заставляя себя лежать спокойно. Не морщиться от боли, даже дрожью не показать, что я всё чувствую. А пальцы уже обводили маленькую дырочку, врывались в неё. Господи! Больно-то как! Больно!

— Сухая, тварь! — хриплый, срывающийся голос у самого уха, и шершавый язык скользит по лицу. — Ничего… Скоро придешь в себя, и вот тогда мы повеселимся, сучка. Я отымею тебя в каждую дырку! Иди сюда!

Я больше не чувствую его рядом с собой, а вот от женских криков закладывает уши. И мне очень жаль эту незнакомую мне девушку. Но я ничего не могу с этим сделать. Я ещё слишком слаба, у меня нет сил даже сказать слово «КЫШ».

— Нет, пожалуйста, нет! — кричала женщина.

— А ну заткнись, сука! — звук удара. Ещё одного, ещё.

Тихие всхлипы, стоны, треск рвущейся одежды и звуки… Звуки совокупляющихся тел. Мерзкие, хлюпающие. Возня, стоны, плачь, какое-то шевеление. Я лежала ни жива ни мертва, пока рядом со мной разыгрывалась трагедия.

— Больной ублюдок! — резкий окрик, и тяжёлые шаги. Звуки потасовки и ударов. — What the fuck do you think you're doing? Ты совсем съехал с катушек! Пошёл отсюда вон!

Стук захлопнувшейся двери, прошедший волной по всей комнате. Шорохи.

— Твою мать! — низкий стон, и…

Я сжала веки изо всех сил, я пыталась удержать слёзы, я…

Звук взводимого курка и… выстрел. Выстрел. За которым последовала тишина.

Она была такая страшная, как и шаги, как и этот долбанный звук открываемой и закрываемой двери, и ещё большая гулкая тишина, наступившая за этим. Запах железа, наполняющий комнату, запах смерти. У неё странный запах, его ни с чем не спутаешь.

Этот мерзкий запах ударил в нос первым. Он полз по комнате, густой и страшный, пробиваясь сквозь спёртость и специфический запах лекарств. Это была не просто вонь. Это была… Смерть. Сперва — соль. Резкая, она тут же намертво прилипла к языку, забила нос, будто в лицо бросили горсть и она тут же въелась под кожу. Потом — металл. Прогорклый, острый, пропитывающий слизистую, прилипший к задней стенке горла, заставляющий сглотнуть и почувствовать вкус ржавых гвоздей на языке. И уже сквозь это, как сквозь дым, проступала сладость. Приторная, густая, как прокисший мёд, смешанный со зрелой падалицей. А под ней, у самого основания, извивалась кислота. Кислота желудочного сока, разлитого вина, разложения, начинающегося уже здесь, в этой холодной комнате. Запах металлической сладости, посыпанной солью и чем-то кислым. Запах мёртвой плоти и истлевающей жизни. Я чуть не задохнулась, пытаясь вдохнуть ртом, но и воздух был пропитан этим. Он был везде. В моих лёгких, на коже, в волосах.

Я медленно, морщась от боли, которую выдавало тело на каждое движение, повернула голову на бок.

И увидела её. Господи! Эта картинка будет теперь преследовать меня всю жизнь!

Распростёртая на голом, заляпанном бетонном полу. Не девушка уже. Сломанная кукла. Оставленная, выброшенная, никому не нужная.

Рыжие волосы — яркие, как пожар в сухой траве, — растрепались вокруг головы неестественным ореолом. На бледной, почти фарфоровой коже лица россыпью горели веснушки — милые, нелепые коричневые пятнышки, теперь выглядевшие как грязь, случайно попавшая на белую бумагу.

А глаза… Огромные, распахнутые глаза. Зелёные, как мутное летнее море. Они смотрели в потолок, но не видели его. Они были стеклянными. Пустыми. Застывшими в одном моменте — моменте невыразимого ужаса, который теперь навсегда впечатался в их глубину. Из правого глаза медленно сползала одинокая, запекшаяся кровавая слеза, проложившая тёмную дорожку к виску.

Её ноги были бесстыдно разведены, колени развёрнуты в стороны, и прямо оттуда… Боже, что он с ней сделал? Я в ужасе закрыла рот руками, удерживая нечеловеческий крик, разрывающий грудь. Между её ног всё превратилось в кровавое месиво, и оттуда ещё медленно, лениво вытекала кровь. Не алым потоком, а густой, тёмно-бордовой массой, пузырящейся, застывающей, покрывающейся маслянистой плёнкой. Она растекалась бетонному полу уродливым пятном.

Всё её тело было… картой насилия. Оно было всё в синяках, на ней не было живого места! Мерзкий ублюдок! Он душил её, кусал… О чём кричали следы грубых пальцев вокруг горла. И укусы. Глубокие, чёткие полумесяцы по всему телу. Эта картинка страшным дагеротипом отпечаталась в моём мозгу, фиксирующем каждую деталь.

Рядом валялась груда окровавленной ткани — явно остатки светло-зелёного медицинского комбинезона, всё в бурых пятнах засохшей крови.

Взгляд снова метнулся к телу. Замирая на осунувшемся лице. Может, она ещё… Может? Но идеально ровная круглая дырочка в самом центре лба говорила об обратном. Как лучший стрелок академии я знала, что это всё. Крови почти не было — выстрел был точным, смерть мгновенной. Глаз смерти. Уродливый и ставящий окончательную точку её жизни, её мечтам, её будущему.

Меня вырвало. Спазм поднялся из самого нутра, горький и беспомощный. Я свесилась с кровати, и жёлтая, водянистая струя хлынула на пол, едва не касаясь её распущенных рыжих волос. Тело тряслось, зубы стучали, а в ушах стоял непрекращающийся звон — тот самый, что остаётся после выстрела. И этот чудовищный, многослойный запах смерти отравлял меня, проникал в поры, заполнял лёгкие, пока я, всхлипывая, смотрела в её пустые зелёные глаза, понимая, что это могла бы быть