За секунду до любви - Вирсавия Вайс

знал, что начнётся. Знал, что мне никто не даст так просто вылезти из этого дерьма. Все считали, что я мёртв, но… Я был не только жив, я почти раскопал всю эту историю. Всего лишь несколько пазлов осталось, и сегодня я их поставлю в эту картину боли, обмана и предательства.

Гулкие металлические гудки.

— Соболь? Какого хера? Ты на часы хоть иногда смотришь? — раздражённый, но ни хера не сонный голос, и тут же на заднем фоне другой приглушённый, запыхавшийся…

— Яр… Яр… Господи…

— Тсс… родная, да, вот так…

Ох ё… Походу я майора с жены стащил, а он этого не любит. Он вообще никого и ничего не любит, кроме своей жены и пацанов.

— Перезвони, как кончишь, — хмыкнул я, и тут же услышал в трубу:

— Да пошёл ты на хер!

Кофемашина пиликнула. Положив телефон, налил кофе и стоял какое-то время, тупо пялясь в окно, ещё раз продумывая детали плана. Нужно всё сделать максимально быстро и тихо. Если всё пойдёт по заданному сценарию, то уже через три часа я буду дома. Стэфка даже не поймёт, что я уезжал.

Всё на автомате. Джинсы, свитер, куртка. Знакомый вес ГШ-ки под мышкой — холодное утешение. Ещё один взгляд в спальню. Она свернулась калачиком, укрывшись до носа. На лице — ещё отпечаток невинности, которую я у неё забрал, которую она мне отдала, но которая так и осталась в ней, диким образом смешиваясь с бесстыдством и распутством. Она любила так, что у меня ехала крыша, отдаваясь с опытностью прожжёной шлюхи, с такой откровенностью и честностью, что меня тупо замыкало рядом с нею.

— Спи, малыш, — прошептал я в пустоту. — Я всё разгребу. Я всё исправлю. Больше никто и никогда не сделает тебе больно.

Наклонившись, коснулся губами её виска, едва-едва. Вдохнул запах, от которого тут же всё на дыбы. Запах её кожи, пота, меня — сводил с ума. Я еле отрывался, собрав в кулак всю силу воли, которой хватило ровно на то, чтобы выйти за дверь.

На лестничной клетке — ледяной сквозняк. Пар изо рта оседает каплями на воротнике куртки. Вниз по ступеням, в паркинг. Уже в тачке позвонил Киреев.

— Я слушаю тебя, капитан. — сухо и по делу. — В какое дерьмо ты вляпался. Только не говори, что позвонил мне в три часа ночи пожелать доброго утра и охеренного траха.

— Нужна помощь, майор. — ухмыльнулся я, выкручивая руль, выезжая из паркинга. — Перснер в Москве?

— Вроде был, а что?

— Мне нужен системщик, дешифровщик и вообще… давай-ка полный сбор.

— Понял-принял. Где и во сколько?

— Через… — глянул на часы, — через шесть часов все у меня.

— Замётано.

И всё. И я знаю, что кто бы чем ни занимался, они все придут и встанут рядом со мной, потому что… Потому что так надо.

И мне надо вернуться, вернуться как можно раньше. К ней, маленькой девочке, оставшейся в спальне, там, где осталось мое сердце. И сейчас оно дышало тихо и ровно, укрывшись одеялом, сладко посапывая во сне. А я нёсся по ночной Москве прочь из города, ещё не зная, какая адская мясорубка уже начала разгоняться. Смерть… Она уже дышала мне в спину, уже шептала рядом, но я… Я пока ещё не слышал этого шёпота.

Глава 71

Огромный внедорожник у ворот резиденции. Темный, с тонировкой. Питерские номера. Выключив фары, я медленно ехал вдоль особняков элитного поселка, наклонив голову, скользя взглядом по огромному трехэтажному дому Стефкиного отца. Темнота во всех окнах, кроме одного, горящего желтым пятном на фасаде. Кабинет Зимина на втором этаже, в три часа ночи. Мой внутренний радар выдал реакцию тут же. У него гости, и сейчас они там.

Не паркуясь, загнал тачку в кусты за поворотом, в мертвой зоне камер. Стекла опустил — тишина. Только ветер в голых ветвях и где-то далеко-далеко вой сирены. Проверил ГШ-ку — магазин полный, патрон в патроннике. Холод металла успокаивал.

Обошел забор по периметру, краем глаза сканируя камеры. Старая система, слепые зоны высчитал на раз. Место нашлось быстро — старая липа, ветка почти нависает над оградой. Беззвучно, как тень, перемахнул через колючку, пригнувшись в кустах с другой стороны. Земля сырая, вязкая. Пахло гнилыми листьями и тиной из ближайшего пруда.

Через парк двигался короткими перебежками, от дерева к дереву, замирая и вслушиваясь. Ничего. Слишком тихо для ночи. Дом высился впереди черной громадой, и, как и прежде, свет только в одном окне. Окне его кабинета.

Комната Стэф. По моим расчетам, прямо над головой, с этой стороны. С балконом. По кирпичной стене, по искусственно состаренным, местами выщербленным камням облицовки и водостоку полез наверх. Пальцы цеплялись за малейшие выступы, ноги искали опору. Холодный пот стекал по спине, но не от напряжения — от предчувствия. Что-то здесь было не так. Слишком... просто.

Ещё одно движение, и я уже на балконе, перемахнув через перила, замер. Снова вслушиваясь в тишину, которая уже нервировала. Здесь, сука, птицы не поют… Скользнув вдоль стены, подошел к двери и нажал на ручку, та бесшумно открылась. Оп-па… Да ни хера себе приглашение. Волосы встали дыбом, потому что всё это уже неприкрыто пахло дерьмом. Я замер в проеме.

Комната была пуста. Совершенно пуста. Ни кровати, ни мебели, ничего. Только голые стены и пыль, клубящаяся в свете уличного фонаря из окна. Как склеп. Словно ее здесь никогда и не было.

Ледяной ком подкатил к горлу. Я шагнул внутрь, и пол под ногой едва слышно скрипнул не так. Присел, провел ладонью по паркету. Свежие царапины. Мебель отсюда выносили. Недавно.

И тогда до меня донесся приглушенный звук. Выскользнув на балкон, прижался к стене, прислушиваясь к ночным звукам, пока снова не услышал этот звук и приглушенный разговор. Где-то впереди было чуть приоткрыто окно. Я двинулся вдоль стены, пригибаясь там, где фонари отбрасывали на стену жёлтые круги, пока не дошел до освещенного окна. Свет из кабинета лился прямо на меня, но изнутри я был невидим. Осторожно, миллиметр за миллиметром, заглянул в щель между тяжелой портьерой и рамой.

Кабинет. Зимин сидел за своим массивным дубовым столом. Не один. Напротив него, спиной ко мне, — мужчина в темном костюме. По стойке, по квадратным плечам — я узнал его сразу. Тот самый тип, который был в ЗАГСе, именно он стоял рядом с Зиминым.

На столе между ними лежала потрепанная кожаная тетрадь. Дневник.

Зимин что-то говорил, его лицо было искажено холодной