Нежить - Амара Кальдерини

сходство между двумя братьями невозможно не заметить, несмотря на вечную молодость Доусона и его смуглую кожу. Острые скулы Доусона — точная копия скул Нико, и хотя глаза у Доусона кристально-голубые, уголки их слегка приподняты, как и у брата.

Он плавно выходит из арки, и на его лице читается пугающая смесь безумия и юмора. Как будто ему больше всего на свете хочется хохотать во все горло, высасывая из меня жизнь. Мои уши наполняются ужасными криками сирены, а перед глазами встают уродливые шрамы на спине и горле Марины. На мгновение я перестаю чувствовать свою боль — только их. Только боль Нико, чье священное место было осквернено гнилью, которая будет преследовать его до конца жизни.

Я разворачиваюсь в сторону воды, полная решимости покончить с этим раз и навсегда. Спасти Нико из заточения на острове, а потом прикончить Доусона на месте. Но от ответного смеха Доусона у меня по спине бегут мурашки. Это безумное, извращенное эхо — не поражение, а радость.

Я медленно поворачиваюсь к нему, и меня охватывает острая настороженность.

— Мой брат делает вид, что ему не доставляет удовольствия причинять боль другим, но, любовь моя, он манипулировал тобой только ради собственного удовольствия. Думаю, однажды Бродяга, значит, всегда Бродяга. Хотя даже я могу придумать менее жестокие способы достижения своих целей, чем убеждать бедную брошенную девушку в своей пылкой любви.

Доусон цокает языком, его губы расплываются в злобной ухмылке.

— Хотя, полагаю, для Николаса это не впервой, верно?

От его тона по спине пробегает холодок — как будто все в мире кажется ему забавным, но в его глазах нет ни капли веселья.

— Он неплохо зарекомендовал себя на материке, не так ли? Ужасный капитан пиратов, который потрошит детей крюком.

Он медленно подходит ближе, и мне приходится собрать все силы, чтобы не отступить ни на шаг. Чтобы мой взгляд не отрывался от его лица, словно от стены из сплошной стали. Чтобы его слова не проникали под мою кожу и не отравляли мое сердце.

— Но в историях все всегда не так, да?

Он смотрит на меня, чтобы я договорила, и, когда я просто сжимаю губы в тонкую линию, Доусон тяжело вздыхает, словно я испортила ему все удовольствие.

— В историях, Уилла… Нико изображают злодеем, но он гораздо хуже — он жалкий герой.

Я крепче сжимаю рукоять меча, хотя в горле у меня встает ком. Рукоять скользит в моей ладони, и я не понимаю, когда это произошло. Когда сердцебиение участилось в моей груди, когда беспокойство стало проникать в мои вены, как кислота.

— Мне не нужно объяснять тебе, почему это гораздо страшнее.

Он вытаскивает меч из ножен на бедре и разражается диким хохотом, когда я вздрагиваю. Я настороженно слежу за его движениями, пока он размахивает клинком, как беспечный подросток, играющий с опасностью. Вот только в движениях Доусона нет юношеской неуверенности. Только смертоносная эффективность.

— Да брось… неужели ты думаешь, что сама нашла дорогу в самое сердце острова? Что это ты решила связать себя с ним?

Еще один смешок. Еще один бросок. А потом кривая ухмылка в мою сторону.

— Что это ты вообще что-то решила. Ты умная девушка, Уилла… какая-то часть тебя это понимает.

Его меч с отчетливым свистом рассекает воздух, пока он с любопытством смотрит на меня. И, что еще хуже, с жалостью.

— Ты знаешь моего брата, его тщательную точность… ты знаешь, что он продумывал каждое движение, каждую эмоцию, каждую мысль с того момента, как ты появилась. Все ради того, чтобы ты оказалась здесь, прямо сейчас.

— Нико даже не знает, что я здесь, — язвительно отвечаю я, язвительно отвечаю я, даже когда волна магии, пульсирующая в моем сердце, замерзает, как пруд зимой. Следующие слова Доусона — удар по льду, и по зеркальной поверхности моей магии расползаются мелкие трещинки.

— Ну же, милая, — говорит он так, словно я ребенок, хотя сам он выглядит как чертов подросток, навечно застывший во времени. — Ты слишком много повидала в этой жизни, чтобы купиться на несколько слащавых слов и хороший секс.

Он снова крутит меч в руке, и на этот раз я делаю шаг назад. Отступаю ровно настолько, чтобы занять устойчивую позицию. Потому что, хоть у меня и нет шансов против Доусона в физическом бою, у меня есть сила.

И Нико подарил ее мне. Он увидел то, что таилось внутри меня, когда я была слишком сломлена, чтобы разглядеть это сама. И когда я нашла эту магию, он не попытался использовать ее в своих целях — он подарил мне свободу ценой своего королевства.

Доусон, может, и прав насчет того, что Нико — герой, но он не праведный спаситель Летума и не божественный избавитель от чумы. Он мой герой. Только мой. Мой освободитель, мой спаситель — мой адитум во вселенной боли.

Доусон замечает едва заметное изменение в моей позе, и с его лица сползает насмешливая улыбка. Его выражение лица меняется: на смену озорству приходит звенящая пустота, присущая всем Бродягам. В его глазах мелькает порочная пустота, а красивое лицо кажется призрачным в свете дня.

— Ну давай, — усмехается он. Меч перестает раскачиваться.

Я не двигаюсь.

— Зачем ты здесь, если не собираешься меня останавливать?

Еще один звонкий смех, и Доусон подходит ближе.

— Я живу очень долго и, признаюсь, через несколько столетий жизнь становится немного пресной.

Подойдя еще ближе, Доусон слегка касается острием клинка моей груди.

— Что может быть лучше, чтобы развеять скуку, чем насладиться твоим падением?

Доусон наклоняет голову, его безумный взгляд ищет хоть малейший намек на эмоции. Я лишь невозмутимо смотрю на него, научившись ничего не выдавать, хотя все мое существо пылает от ярости.

— Я хочу посмотреть, — говорит он, похотливо облизывая губы, от чего меня охватывает тошнота. — Хочу посмотреть, как ты будешь в точности выполнять приказы своего короля, его сладкая маленькая марионетка.

Доусон впивается зубами в нижнюю губу, и все его тело, кажется, дрожит от злобного возбуждения.

— Посмотреть, как ты делаешь то, о чем я мечтал с тех пор, как Нико был жалким мальчишкой и ходил за мной по пятам, выпрашивая внимание. То, что никому не удавалось сделать после убийства Вечного.

Я замираю, хотя в животе так бурно смешиваются адреналин и страх, что меня вот-вот стошнит. Доусон наклоняется ко мне, и кончик его клинка еще сильнее впивается в ткань моего платья. От его слов меня охватывает паника, и он с наслаждением это замечает.

Я пытаюсь отстраниться, оттолкнуть её, подальше,