Идеальный отец - Alexis Hall

Не знаю, чего именно ожидал. От Джас или от нее. Но, как ни странно, получил именно то, чего ожидал. Я провел немало времени, говоря себе – а Джас немало времени, говоря мне, – что я ужасно справляюсь с ее воспитанием, однако Джас я все-таки знал неплохо. Поэтому меня ничуть не удивило, что с мамой она держалась мягче и спокойнее, чем с нами с Оливером. Но меня так же ничуть не удивило, что мягче и спокойнее означало «обняла ее, но все равно по большей части молчала» – а вовсе не «превратилась в совершенно другого человека».

Правила для этой встречи были вполне конкретными. Мы могли дать им личное пространство, но оставлять Джас с матерью наедине было категорически нельзя, и мы обязаны были вежливо, но твердо пресекать любые попытки Мэйси подорвать доверие к системе опеки.

Она, впрочем, и не пыталась. Мы с Оливером сидели за соседним столиком, всем своим видом изображая людей, которые ни капли не подслушивают, – хотя все присутствующие прекрасно понимали, что по условиям размещения мы обязаны подслушивать.

Да и слушать-то было особо нечего. Я мог бы списать это на извечную подростковую замкнутость Джас или на то, что Мэйси отвыкла от общения с дочерью. И, вероятно, оба этих фактора имели место – но дело было не в них. Дело было в том, что некоторые вещи сильнее слов.

Так что Мэйси и Джас сидели друг напротив друга: Мэйси пила чай, Джас по обыкновению ковыряла маффин, и в основном они обменивались только «Нормально», «Ну, знаешь» и «Как обычно». А когда мы вернулись домой, Джас привезла это молчание с собой. И все воскресенье просидела в своей комнате со Спадом.

Оливер сделал сэндвичи и отнес ей наверх.

К моему удивлению, она их съела.

Таких суббот набралось еще несколько, а потом четвертая – или шестая, если считать те две, когда Мэйси не смогла прийти, – оказалась не похожей на остальные. Была настоящая весна, и всякие там… я не разбираюсь в тюльпанах, нарциссах и прочих весенних цветах, но они цвели в полную силу.

Выяснилось, что встреча номер четыре-дробь-шесть пришлась почти на годовщину смерти бабушки Джас.

Только когда мы начали обсуждать эту встречу, до меня дошло, насколько молодой была старшая мисс Джонсон, когда умерла. Вряд ли ей было сильно за шестьдесят. Я толком не знал никого из собственных бабушек и дедушек – с родней по отцу никогда не встречался, дедушка по маминой линии давно умер, а ее мать укатила куда-то во Францию и, судя по всему, прекрасно там живет, – но в голове у меня всегда сидел довольно четкий образ того, как должна выглядеть бабушка. Кто-то очень пожилой, с седыми волосами, рассказывающий про бомбежки, карточную систему и то, что раньше здесь были сплошные поля. Но никак не та, что провела свои двадцать с небольшим за просмотром «Симпсонов» и слушая Nirvana.

В день встречи, как всегда, Джас с утра была подавленной. Только на этот раз – особенно подавленной, потому что «едем к твоей маме» звучало куда приятнее, чем «едем к твоей маме на кладбище, где похоронены твои бабушка с дедушкой».

– Ты не наденешь пальто? – спросил Оливер, когда мы столпились в прихожей.

Джас посмотрела на него так, будто он занимал почетное третье место в ее личном рейтинге худших людей всех времен.

– Мне не холодно.

– Погода может испортиться.

Джас угрюмо сняла пальто с крючка и перекинула через руку.

– Если его сопрут – купишь новое.

Оливер одарил ее той улыбкой, которую она по-прежнему не умела ценить.

– Это, несомненно, входит в круг наших обязанностей.

– К тому же, – добавил я, – кто вообще будет красть пальто на кладбище?

Джас пожала плечами.

– Хватает всяких ублюдков.

Я слегка гордился Оливером за то, что он удержался и не начал объяснять, что людей, которые воруют одежду с кладбищ, не следует называть ублюдками, – потому что они, вероятно, прожили крайне тяжелую жизнь, прежде чем до такого дошли.

Мы сели в машину и поехали в Дагенем. Я также слегка гордился Оливером за то, что он не произнес ничего даже отдаленно напоминающего «я же говорил» по поводу пальто – когда, как и следует ожидать от британской весны, над Ромфордом зарядил мерзкий мелкий дождик.

– Какой была твоя бабушка? – спросил я Джас, когда дворники сделали первые ленивые взмахи, смахивая такой же ленивый дождь.

Как всегда, когда вопросы становились личными, Джас довольно долго молчала, прежде чем ответить:

– Хорошей.

Недолгая поездка – и вот мы на маленьком кладбище в Дагенеме. Оливер достал из багажника зонты. Джас молча надела пальто.

Последнее пристанище бабушки и дедушки Джас представляло собой неприметный клочок земли, который под серым небом и в целом серых окрестностях этой не-совсем-Лондон-не-совсем-Эссекс части Англии выглядел как-то уныло-умиротворенно.

Пока мы шли по дорожкам – Джас явно знала их куда лучше, чем следовало бы знать подростку, – вокруг тянулись надгробия, уходящие в прошлое вплоть до Первой мировой. Целые семьи, погребенные рядом. Младенцы, умершие в тридцатых. Немецкий летчик, сбитый в сорок первом. Родители, бабушки с дедушками – и детей куда больше, чем мне хотелось бы замечать.

Господи, я терпеть не мог кладбища. Кажется, даже больше, чем вечеринки.

Мэйси уже ждала у могилы с неуместно ярким зонтом. Я говорю у могилы, но их было две. Дебора Джонсон, умерла в 2020 году и лейтенант Марк Джонсон, умер в 2004 году.

– Ковид, – сказала Мэйси, кивнув на могилу матери. – И самодельное взрывное устройство. – Кивок в сторону могилы отца. – Гребаное невезение, правда?

Джас молча подошла и встала рядом с матерью. Взяла ее за руку – ничего не говоря.

– Знаешь, – Мэйси посмотрела на дочь с клубком эмоций, таким спутанным, что у меня почти заболела голова, – когда его не стало, я была ненамного старше тебя. Оглядываясь назад, думаю, это сломало меня сильнее, чем я тогда понимала.

– Такое случается, – сказал Оливер.

Отношения между нами и Мэйси за эти недели чуть потеплели – но от этих слов снова покрылись льдом.

– И что ты в этом понимаешь?

– Немного, – признал Оливер. – Мне было почти тридцать, когда умер мой отец, и хотя далось мне это очень тяжело, я не