Опьяненная любовью - Рокиа

в той оранжерее; как станет целовать её губы — точь-в-точь как целовал мои в доме Рантала; как будет нежно гладить её и взирать на неё так, словно она — самое прекрасное создание во всей вселенной… точь-в-точь как он смотрел на меня.

— Ты в порядке?

Один из королевских гвардейцев приближается ко мне, обеспокоенно сканируя взглядом с ног до головы.

— Д-да, мне просто нужно на минуту отойти в уборную. — Я из последних сил выдавливаю безмятежную мину. Офицер провожает меня до ближайших дверей и предупредительно распахивает их. — Благодарю. — Запираюсь изнутри.

Подхожу к раковине, протягиваю ладони вперед, и автоматический датчик заставляет воду хлынуть под моими глазами. Несколько раз судорожно ополаскиваю лицо, но это удушающее ощущение подступающей к горлу рвоты так и не проходит. Упираюсь руками в фаянсовый край раковины и делаю глубокий вдох.

Придворная дама строго велела мне держаться подальше от любых мест, где я могла бы столкнуться с ним, но я и подумать не могла, что он явится в тронный зал с самого раннего утра. Когда я поднимаю голову, собственное отражение в зеркале пугает меня: я настолько бледная и иссушенная, что похожа на живой труп.

Два резких удара в дверь заставляют меня испуганно вздрогнуть.

— Со мной всё в порядке, — мой голос звучит слабо и мелко, крупно дрожа в воздухе. Должно быть, это тот самый гвардеец, что вызвался меня проводить, — у него был такой вид, будто он готов подхватить меня, падай я прямо сейчас в обморок. В дверь стучат снова, на этот раз куда настойчивее и сильнее.

— Я уже выхожу.

Едва я опускаю ручку замка, как сердце испуганной птицей взлетает к самому горлу. Артур стремительным, властным шагом заходит внутрь и тут же запирает за собой дверь на ключ. Хмурю брови: его здесь быть не должно… Ему надлежит находиться под надзором Верховного жреца и Придворной дамы, готовясь к собственной коронации.

Он наступает на меня, вынуждая лихорадочно отступать назад, пока я не упираюсь спиной в край раковины. Мертвой хваткой цепляюсь за холодную керамику, пока он тяжело наклоняется надо мной. Обвивает меня руками, напрочь отрезая любые лазейки для побега, и чем дальше я пытаюсь отодвинуть голову, тем настойчивее он следует за каждым моим мимолетным движением.

Наши тела прессуются в одно целое, его дыхание щекочет мне нос, а золотистые кудри ласкают лоб. Чем пристальнее он впивается в меня взглядом, тем обнаженнее я себя чувствую — словно он сдирает с меня одежду вместе со всеми потаенными мыслями.

— Мы не покинем это помещение до тех пор, пока до твоего разума наконец не дойдет: ни одна женщина в мире больше никогда ко мне не прикоснется.

— Сюда сейчас кто-нибудь войдет, Ваше Высочество.

Его губы застывают в считанных миллиметрах от моих.

— Артур, — чеканит он с мучительной медлительностью. — Я — Артур.

— У меня нет официального дозволения величать вас по имени, Ваше Высочество.

Он с силой стискивает челюсть, его зрачки хищно расширяются, а каждый мускул под кожей наливается яростью.

— Лавиния, не смей меня наказывать.

— Я бы никогда не посмела наказывать законного преемника престола.

Внешне я храню абсолютную, ледяную мину, но в реальности каждая клетка моего существа безошибочно узнаёт его парфюм и воспламеняется от малейшего соприкосновения с ним. Он сглатывает, смачивая нижнюю губу, и молча буравит меня взглядом, лихорадочно пытаясь отыскать во мне ключ, способный в щепки разнести ту глухую стену, что я воздвигла между нами.

— Ты ведь лично божилась, что всегда будешь напоминать мне о том человеческом, что во мне осталось. Обещала, что никогда не станешь смотреть на меня лишь как на принца или бездушную машину войны.

Я помню то мгновение так, словно это было вчера: он стоял передо мной, сплошь испещренный чужой кровью после жестокого поединка, где ему пришлось выпустить наружу свое самое пугающее, монструозное естество, чтобы просто выжить.

— Ты выжгла это из памяти? — спрашивает он с такой трепетной, обнаженной хрупкостью, какой никогда прежде мне не являл.

Опускаю взгляд, малодушно сбегая от его медовых радужек, которые раскаленным железом выжигают моё нутро.

— Посмотри на меня. — Он бережно приподнимает мой подбородок за край пальцами. — Ты действительно всё стерла?

— Я просто вспомнила, кто вы есть на самом деле, Ваше Высочество.

— Кончай с этим.

Я кривлю губы в горькой, ядовитой улыбке:

— С чем именно, Ваша Милость?

— Лавиния! — шипит он сквозь стиснутые зубы, словно балансируя на грани абсолютного безумия. Его дыхание становится рваным и частым, к щекам приливает багровый румянец, а благородные черты лица сведены судорогой.

— Я слушаю вас, Ваше Величество.

Он резко убирает пальцы от моего подбородка.

— Повтори это еще раз. — Его хриплый, надрывный голос буквально царапает мне барабанные перепонки, отчего по коже волной проносится ледяной мороз.

Впиваюсь в него взглядом с еще большим ожесточением, чем прежде:

— Ваше Величество. — Намеренно и четко выделяю каждую букву, но вместо ожидаемого гнева он лишь медленно, согласно кивает.

— Я весь внимание, моя Королева.

Удивленно вскидываю бровь, с огромным трудом сдерживая порыв рассмеяться ему прямо в лицо.

— Моя кто, простите?

— Моя Королева, — повторяет он, властно заявляя на меня свои права.

— Кто, та самая девица, которую Верховный жрец подберет под твой статус в течение недели?

Он опускает ладони на мои бедра, медленно, собственнически оглаживая их.

— Та самая, чьи глаза цвета грозового неба.

В панике трясу頭 качаю головой, давая волю скопившейся ярости:

— И эти речи приходят к тебе на ум именно сейчас?! Не тогда, когда твой ублюдок-брат напал на меня, когда ты обязан был защитить меня, не тогда, когда ты предпочел выбрать корону вместо меня одной?! Ты вспомнил про цвет моих глаз только теперь?! Теперь, когда ты совершил единственное злодеяние, о котором я умоляла тебя сквозь слезы не делать?! — тяжело дышу; вся та напускная холодность, которую я так бережно выстраивала, рассыпалась в прах за считанные секунды.

И даже если эти слова ударили его наотмашь, его губы вдруг трогает слабая, едва заметная улыбка.

— Наконец-то, — выдыхает он шепотом. — Вот она — настоящая ты. — Он гипнотизирует меня долгим взглядом, который кажется бесконечной вечностью, словно пытается намертво запечатать мой образ в потаенных лабиринтах своего разума.

Затем резко отстраняется и покидает уборную, оставляя меня полностью выжженной изнутри.

Что мне теперь делать? Я впиваюсь ногтями в собственные ладони до крови, пока из глухого угла, отведенного для дворцовой челяди, наблюдаю, как монументальный тронный зал до отказа забивается знатью королевства и высокопоставленными зарубежными чинами. Шеренга операторов выставляет объективы камер, а репортеры застыли в