Опьяненная любовью - Рокиа

Подперев ладонью подбородок, он нагло гнет свою линию, обращаясь к прислуге:

— Живее, если будете скверно исполнять свои обязанности, я вас всех к чертям поувольняю.

С силой бью кулаком по столу, и в обеденной зале мгновенно воцаряется гробовая тишина. Моему терпению есть предел, и я не позволю топтаться по нему существу, ради которого я всю жизнь жертвовал любыми собственными желаниями.

— Оставьте нас, — приказываю я. Вся челядь испуганно и спешно покидает залу.

— Что теперь, к смертной казни меня приговоришь, братец? Ах, нет, постой… Тебе же нужно сначала пойти и пошушукаться с отцом. Вы ведь только это и умеете — плести заговоры у меня за спиной. — Он картинно аплодирует. — Истинный герой нации.

Очередной приступ глухой горечи заставляет меня пожалеть об этом вынужденном выборе.

— И это вся твоя благодарность? — шиплю я сквозь стиснутые зубы.

— Благодарность? И за что же, интересно? — в его голосе сквозит ядовитый сарказм.

— Ты уже напрочь отшиб себе память о Третьем испытании? Забыл свой дикий ужас? — Его издевательский оскал мгновенно испаряется. — Ты увидел, как отец избивает тебя.

Его затуманившиеся глаза резко контрастируют с окаменевшими чертами лица. Он сжимает кулаки так, что белеют костяшки пальцев.

— Тебя парализовало, ты начал истошно кричать, а из ушей хлынула кровь. В таком состоянии Жрецы не имели права позволить тебе продолжать, но ты упрямо пер напролом. В финале не я вмешался, чтобы «украсть твой триумф», Эдоардо, — ты сам меня позвал.

— Что… что ты несешь?

— Ты орал моё имя, умоляя о помощи… просил остановить этот ад. И я сделал это, потому что мы братья. Я ворвался на Арену и прервал Испытание. Когда лекари дотащили тебя до носилок, ты уже был без сознания. Рухнул в обморок и очнулся лишь спустя часы.

Короткий рваный выдох становится единственным маркером того, что в его разуме наконец ожила заблокированная мозгом травма. Он прижимает пальцы к виску, постепенно осознавая весь ужас вчерашнего дня. Поднимаюсь с кресла, чувствуя, как грудную клетку давит свинец — мне тяжело дышать даже этим воздухом.

— Я никогда в жизни не вожделел этот престол, и ты понятия не имеешь, что именно я потерял, спасая твою шкуру.

Чистые кристаллы небесно-голубых глаз, разорванные предательством, которому у меня нет оправдания. Я видел её вчера лишь долю секунды, но её лицо превратилось в застывшую маску разочарования, которая станет моим личным палачом до конца дней.

— Ты прошел Все три испытания и выдержал их? — В его взгляде больше нет былой спеси.

— Да, — Киваю я и разворачиваюсь к выходу.

— И что было в Третьем испытании?

Прекрасно понимаю, к чему он клонит: он, как и весь Руководящий совет, жаждет выведать, с каким потаенным страхом столкнулся я, какую иллюзию соткал для меня симулятор в зале сенсорных кошмаров.

— Я ничего не увидел, — признаюсь я.

Кладу ладонь на дверную ручку, распахиваю дверь и покидаю залу. Двое дежурных гвардейцев почтительно склоняют головы при моем приближении. Тяжело вздыхаю. Я искренне убежден, что эта адская машина Жрецов попросту не способна на меня повлиять. Я несколько минут в упор созерцал пустую комнату в ожидании подвоха, но ничего так и не произошло, пока ко мне не подошел Верховный жрец и с торжествующей, сытой улыбкой не провозгласил меня законным преемником короны.

— А я как раз направлялся к вам, принц Артур… или мне уже следует величать вас Королем Артуром? — Хвастливый голос Верховного жреца с корнем вырывает меня из размышлений. Он по-хозяйски прижимает ладонь к моей спине и ведет меня по переходам, монотонно излагая распорядок дня. Полы его белоснежной сутаны волочатся по полу, достигая самых носков.

Его бурное ликование идет вразрез с моей выжженной душой. Мы пересекаем монументальный вестибюль, где дворцовый персонал трудится на пределе сил, лихорадочно снуя взад-вперед с охапками посуды, украшениями и тележками, заваленными яствами. Каждый слуга, чей путь пересекается с моим, застывает на месте и склоняет голову с еще большим подобострастием, чем прежде. И весь этот фарс — ради власти, от которой меня тошнит.

Следую за Жрецом к тронному залу; он продолжает свой бесконечный монолог о вековых традициях обряда коронации, но мой разум упрямо возвращается к образу того скорбного ангельского лица.

— Ну вот мы и на месте, именно в этом зале сегодня на вашу голову возложат корону.

Прямо над нашими головами высится колоссальная хрустальная люстра. Опускаю взгляд: перед нами ровными рядами выставлены стулья, разделенные багровой ковровой дорожкой, ведущей прямиком к королевскому помосту. Жрец делает жест, приглашая следовать за ним; шаг за шагом я мерно шагаю по ковру вглубь залы.

Сердце скручивает судорога при виде престола, усыпанного драгоценными камнями, по бокам от которого примостились два кресла поменьше.

— Вы займете центральное место, а две другие полированные сидушки предназначены для вашего отца и принца Эдоардо, — с гордостью растолковывает он. На его лице вспыхивает алчный блеск, природу которого мне трудно разгадать. Он самодовольно улыбается, опуская ладонь мне на плечо: — По крайней мере, так будет до тех пор, пока вы не обзаведетесь супругой, будущей Королевой-консортом.

Меня пробирает ледяной мороз, и Жрец, заметив это, придвигается ближе, конфиденциально сипя мне прямо в ухо:

— О не извольте беспокоиться, Ваше Высочество, если леди Анна вам не по вкусу, у нас припасен длинный список идеальных кандидаток с колоссальным приданым и безупречным благородным происхождением. Вам больше не придется коротать ночи в гробовом одиночестве.

Я цепенею, отчаянно пытаясь подавить рвущийся наружу возглас омерзения. С меня с лихвой хватит и одного золотого ошейника, я не намерен окончательно хоронить свою свободу. Собираюсь жестко осадить его, но внезапный грохот прерывает нашу дуэль.

— Девчонка, аккуратнее с этим сосудом! — Жрец в бешенстве кричит кому-то за мою спину. — Руки из одного места растут, даже переставить вещь без увечий не способны. Ну можно ли быть настолько недотепами? — Сбегает со ступеней помоста, пролетая мимо меня.

Одна из придворных служанок медленно тащит исполинскую фарфоровую вазу к противоположной стене. Сосуд настолько огромен, что целиком скрывает её хрупкую фигуру, видны лишь пальцы, мертвой хваткой удерживающие основание под истошный лай Жреца, который сыплет упреками.

В залу заходят другие слуги, прижимая к груди столь же громоздкие элементы декора. Спускаюсь с помоста, делаю несколько шагов в сторону и застываю у массивного окна, выходящего в сад. С этой высоты я могу во всех деталях разглядеть свою оранжерею — то самое место, где я выращиваю синие тюльпаны.

— Ваше Высочество, обождите меня