Дикая Ника для бандита - Лина Мак

class="p1">Всё молча. Ни единого слова, только сумасшедший ритм сердца и зашкаливающий адреналин, который так и вопит на ухо, подбивая сотворить что-то идиотски-горячее.

Давид выезжает с парковки. А я ловлю себя на ещё одном удовольствии: кайфую от того, как он ведёт авто. Ника, успокойся и просто отгородись. Больно же будет. Но кто слушает доводы разума, когда между ног пожар, а мужик, что сидит рядом, так и выбрасывает в воздух с каждым выдохом очередную дозу наркотика под названием Чернобор.

Мне бы спросить, куда он везёт меня, но рот не открывается. Кто бы сейчас увидел, как меня любят называть, снежную Королеву, не поверили бы.

А может, это меня настигает кризис среднего возраста? Или слишком рано?

Мы останавливаемся на светофоре, и Давид в одно движение дёргает меня на себя, впиваясь жадным поцелуем в губы. Он высасывает из меня воздух, и не только. Спокойствие, выдержку, рассудительность.

— Скучал за тобой пиздец как, — выдыхает Давид в губы, прикусывая нижнюю, и стартует, как только загорается жёлтый.

Я же молчу. Сука внутри так и шепчет, мол, скажи ему, что так скучал, что не мог позвонить, но нет. А вот Чернобор сгребает мою руку в свою и, переплетая пальцы, давит на педаль.

Давид заезжает во двор новостройки недалеко от моего района. Паркуется и, быстро обойдя машину, вытаскивает меня из неё, закидывая на плечо.

— Ты дикарь, Чернобор, — взвизгиваю я, а у самой дыхание спирает.

Внутри всё горит от предвкушения. Становлюсь зависимой, а это плохо!

Я даже не успеваю сообразить, как мы уже оказываемся в квартире. Давид ставит меня на пол, закрывает дверь, скидывает куртку, и всё это не сводя с меня взгляда. Стягивает футболку через голову, берётся за ремень и произносит низким возбуждённым голосом:

— Хочу видеть твой ротик на своём члене, Дикая.

— Какая неожиданность, — отвечаю я нервно, но губы растягиваю в улыбке и сбрасываю пальто. — А я хочу твою голову у себя между ног. Что делать будем?

Глава 16

Тело дрожит от пережитого удовольствия, а сознание не хочет быть ясным и ткнуть меня носом в то, что я в чужой квартире, с мужчиной, который мне не звонил и не писал.

Лежу на плече Чернобора и наслаждаюсь его прикосновениями, лёгкими поглаживаниями и тяжёлым дыханием.

Как бы он ни хотел казаться спокойным снаружи, его бешено колотящееся сердце в груди выдаёт его с потрохами.

Поднимаю голову, заглядывая в лицо Давида, и ловлю себя на мысли, что наслаждаюсь его видом. Глаза прикрыты, веки подрагивают, голова немного откинута назад на подушке, и видно, как дёргается кадык при каждом сглатывании.

Где-то глубоко что-то вопит во мне, что нельзя так смотреть на него. Это плохо, плохо, Ника! Для меня плохо, но я, как загипнотизированная, смотрю на Давида и не могу оторвать взгляд.

Я не знаю, сколько мы так лежим, но в какой-то момент Давид опускает взгляд на меня, и я содрогаюсь.

По телу пробегает озноб, а в груди застрял воздух.

— Тебе пора, — говорит Давид слишком ровно и даже безразлично. — Сейчас вызову кого-то из парней, чтобы отвезли тебя.

Ну знала же! Знала и всё равно летела на этот свет сама. Только годы тренировки не дают мне трястись.

— Ну что ты, милый, не стоит утруждаться, — растягиваю губы в улыбке. Надеюсь, она у меня получилась правдоподобной. — Я сама дорогу знаю.

— Дикая, тебе лучше не показывать характер сейчас, — Давид сжимает мою руку, когда я пытаюсь встать с кровати и опираюсь на его грудь. — Если я сказал, что отвезут, значит, так и будет.

Смотрим друг на друга, а воздух вокруг становится холоднее на несколько градусов сразу.

Ну вот почему мы, женщины, не можем воспринимать секс так, как это делают мужики? Почему, когда у этих яйценосцев получается затронуть сердце, мы превращаемся в течных сучек?

— В душ я могу сходить, чтобы не вонять тобой на всю округу? — спрашиваю я и замечаю, как меняется лицо Давида.

— Ника, ты забываешься, — его голос становится напряжённым. — Я ведь могу и передумать.

— Чернобор, ты думаешь, что если ты здесь удовлетворил меня несколько раз, то теперь имеешь право командовать, куда мне идти, где мне лежать или как сидеть? — смотрю на Давида, а внутри такая горечь поднимается.

— Я тебя удовлетворил? Ты ничего не путаешь, Дикая? — зло спрашивает Давид, дикарь просто.

— Да, — согласно отвечаю на первый вопрос, но это понимаю только я и поднимаюсь с кровати, совершенно не стесняясь своей наготы. — В нашем изуродованном мире давно уже стало нормой, что женщина имеет яйца помощнее, чем мужчина. И нет, — добавляю высокомерно, — я ничего не перепутала.

— Ника, тебе бы закрыть свой прелестный ротик от греха подальше, — ух, нравится мне его злить.

Секс у нас шикарный получается в таком состоянии, но вот сейчас послевкусие неприятное.

— Так я сейчас закрою, ты не волнуйся. Расскажу тебе весь расклад, так же вроде ты говоришь? — надела стринги и разворачиваюсь к Давиду, ловя его жадный взгляд. О нет, больше не работает. — Я не возвращаюсь, если нет на то причины. Я привыкла жить одна. Времена, когда мужик был добытчиком и с шашкой наперевес сражался за женщину, закончились тогда, когда мы, женщины, начали сами воспитывать мужиков.

Прикрываю глаза и в очередной раз благодарю Бога, что детей у меня нет. Я бы не выдержала, если бы родила от какого-то такого вот урода, пускай и очень красивого снаружи.

— Тебя вроде нормально воспитали, но ты не понимаешь, в чём разница между мной и твоими шлюхами, а мне такого счастья не надо, — натягиваю платье и, подхватив туфли, иду на выход.

— Я тебя не отпускал, — рычит Давид мне в спину.

— А мне твоё разрешение не требуется, — не оборачиваюсь к нему. — Спасибо за шикарный секс. Может, созвонимся.

— Ника, тебе не понравятся последствия, если ты выйдешь отсюда! — выкрикивает Чернобор, но я уже закрываю дверь с обратной стороны.

Туфли надеваю в подъезде и иду вниз. Проверяю, всё ли забрала. Не хочется возвращаться. Да, понять бы ещё, что меня так взбесило? Я ведь знала, что так выйдет. Нечего теперь грызть себя.

Мне уже не нравятся последствия, но я в этом никому не признаюсь. На хрен всех или к ебеням. Вот, так мне больше нравится. Я же вроде в отпуск хотела? Вот и съезжу.

Выхожу из подъезда, и даже дико, что вокруг тихо и почти темно. Глубокая ночь — хорошее время, чтобы скрыть всю боль, что горит