Я выбираю - рискнуть - Галина Зимняя

Андрей сжал челюсти. Желваки ходили ходуном. Он понимал, что перегнул. Что сейчас он выглядит именно так, как она описала — агрессором, ворвавшимся в чужой дом.

— Хорошо, — прошипел он. — Я уйду. Но мы не закончили, Лена. Я буду бороться. Не против тебя. За него.

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что стекло в перегородке звякнуло и жалобно загудело несколько секунд.

Тишина обрушилась на кабинет мгновенно. Гулкая, звенящая, ватная.

Лена стояла, вцепившись пальцами в край стола. Костяшки побелели. Колени вдруг стали ватными, будто кто-то вынул все кости. Она сделала шаг, другой, но ноги не слушались. Она опустилась обратно в кресло, чувствуя, как по щеке ползёт предательская слеза. Потом вторая. Потом их стало столько, что мир расплылся в акварельное пятно.

Инна не стала говорить никаких слов. Не стала утешать, не стала спрашивать. Она быстро обошла стол, присела на корточки рядом с креслом Лены и крепко обняла её за плечи. Крепко, как спасательный круг. Как единственное, что держит в реальности.

— Выдохни, — тихо сказала она. — Всё. Он ушёл. Ты здесь. Ты в безопасности.

Лена уткнулась лицом Инне в плечо. Ткань пиджака впитала горячие слёзы. Она дрожала — мелко, противно, как после долгого пребывания на морозе, когда уже не чувствуешь холода, но тело всё равно трясётся.

— Я… я не хотела… — шептала она сбивчиво. — Он так смотрел… Как будто я вор… Как будто это я украла у него… А я просто… просто защищала…

— Тише, — Инна гладила её по спине, по волосам, по плечам — везде, куда доставали руки. — Ты всё сделала правильно. Ты защищаешь сына. Ты имеешь право. Понимаешь? Имеешь право на любую защиту. На любой способ. Ты не обязана ему ничего.

Они сидели так минуту. Может, две. Может, целую вечность. В студии никто не шумел — сотрудники замерли, боясь дышать. Даже Денис в соседнем зале затаил дыхание и перестал щёлкать затвором — прислушивался. Только кондиционер гудел ровно, поддерживая идеальные двадцать два градуса.

Лена постепенно перестала дрожать. Она отстранилась, вытерла лицо ладонями, размазывая тушь, глубоко вдохнула. Раз, другой, третий.

— Спасибо, Инн, — прошептала она.

— Глупости, — Инна встала, протянула ей коробку с салфетками. — Вытри лицо. Ты похожа на панду, которая проиграла в неравном бою. А у нас через час встреча с поставщиками. Им такие панды не нужны, им нужна железная леди.

Лена слабо усмехнулась, послушно промокнула глаза. Но внутри всё ещё ныло. Осадок от разговора остался — тяжёлый, липкий, как смола. Ей нужна была опора. Та, которая не спросит «почему», не будет давать советы, а просто скажет: «я здесь, я рядом».

Она взяла телефон. Руки всё ещё немного дрожали, но уже меньше. Нашла в контактах «Мама».

— Я позвоню маме, — сказала она.

Инна кивнула, понимающе сжала её плечо и вышла из кабинета, плотно прикрыв дверь. Оставила Лену наедине с единственным голосом, который умел лечить без лекарств.

Лена набрала номер. Гудки казались бесконечно долгими — каждый длился целую жизнь.

— Алло, доченька? — голос Галины Петровны был бодрым, но Лена знала: мать почувствует неладное через три слова. Она всегда чувствовала. Это материнский радар, который не ломается никогда.

— Мам… — голос сорвался. Лена сглотнула ком, твёрдый и колючий. — Мам, всё плохо.

— Леночка? — тревога в голосе стала осязаемой, её можно было потрогать руками. — Что случилось? Он опять? Сердце?

— Он был здесь. В студии. — Лена закрыла глаза, чтобы не видеть своё отражение в мониторе. — Он узнал про Пашу. Кричал… Требовал права. Сказал, что будет бороться. Я… я не знаю, что делать.

В трубке повисла тишина. Лена слышала, как мать тяжело дышит — там, за четыреста километров, в маленькой квартире в Карасуке. Слышала, как скрипнул стул — наверное, мама села, потому что ноги перестали держать.

— Господи, — выдохнула Галина Петровна. — Бедная моя девочка. Бедный Пашенька.

— Мам, он сказал, что будет бороться. Не против меня, за ребёнка. Но я боюсь… У него деньги, юристы, связи. Он может всё перевернуть.

— Леночка, слушай меня, — голос матери вдруг стал стальным. Тот самый голос, который поднимал их семью в девяностые, когда отец лежал без работы, а кредиторы ходили по пятам. Тот голос, который говорил: «Не бойся, мы справимся». — Ты не одна. Мы с отцом всегда рядом. Если надо — приедем завтра же. Сядем в поезд и приедем. Будем сидеть у него под дверью, если понадобится. Будем в суд ходить, будем письма писать. Мы твоя стена, дочка. За нами можно спрятаться.

Лена почувствовала, как тепло разливается по груди. Слезы снова навернулись, но уже другие — не от боли, от облегчения.

— Нет, мам. Не надо пока. Инна здесь. Она… она выгнала его. И вообще, если бы не она, я бы, наверное, сейчас в луже лежала. Мы справимся. Я справлюсь.

— Инна — молодец. Дай ей бог здоровья, — мать помолчала. — А ты… ты сильная. Ты выдержишь. Ты уже выдержала столько, что любой другой сломался бы. Главное — не бойся. Страх — это то, чего он хочет. Чтобы ты ошиблась, испугалась, побежала к нему просить. А ты не ошибайся. Делай как сердце велит. И помни: Паша — твой. Ты его вырастила. Ты его выкормила. Ты имеешь право защищать его любой ценой.

— Я люблю вас, мам, — прошептала Лена.

— И мы тебя. Очень. Ты держись. Я сейчас помолюсь. И отцу скажу — он там на кухне, чай пьёт, переживает молча. Мы с тобой, дочка. Всегда. Что бы ни случилось.

Лена отключила связь. Положила телефон на стол.

В кабинете было тихо. За окном гудел город — жили своей жизнью люди, машины, облака. А здесь, в четырёх стенах, решалась её судьба. И судьба маленького мальчика, который даже не знал, что сегодня его мир мог измениться.

Она посмотрела на своё отражение в тёмном экране монитора. Глаза красные, тушь размазана, лицо бледное. Но взгляд… взгляд уже не был растерянным. В нём загорался тот самый холодный огонь, который Инна в шутку называла «режим ледяной королевы».

— Ладно, Андрей, — тихо сказала она в пустоту. — Ты хотел войны? Ты её получишь. Но по моим правилам. И учти: я знаю все твои слабые места. Я знаю, где у тебя болит. И я не промахнусь.

Она открыла ящик стола, достала пудреницу, поправила макияж. Спрятала слабость. Надела броню.

В дверь постучали — ровно три раза, как условились.

— Войди, — голос Лены снова стал ровным. Холодным.