Гончар из Заречья - Анна Рогачева

леса. Вдова Марина жила. Ее той весной схоронили. Дом цел, но дух там тяжелый. Огород - сотки три, земля не пахана. - Он перевел на меня ледяной взгляд. - Год. Даю тебе год. Не украдешь, не начудишь, землю поднимешь, дом в жилом виде содержать будешь, станет твоим. Собственность оформим. Сорвешься, уйдешь сама или умрешь - дом назад деревне вернется. Правила простые: работай честно. Не зарься на чужое. С соседями не ссорься - деревня вымерла, нам свар ни к чему. Помощи не жди. Каждый тут сам за себя выживает.

Год. Испытательный срок. Дом. Это было больше, чем то, на что я могла надеяться. Это был шанс.

- Мне тоже, - выдохнула я.

Лука кивнул, один раз, резко.

- Григорий, довези до места. Ключ… ключ под порогом. Спросишь где - у соседки Анфисы, покажут. Она по левую руку.

Он развернулся и пошел обратно в избу, не прощаясь.

Я стояла, не двигаясь, пока Гриша не хлопнул меня по плечу.

- Ну что, хозяюшка? Поехали на хутор. - В его голосе звучало облегчение. - Отвоевала ты свою точку опоры. Держись теперь.

Мы поехали по единственной улице на другой конец деревни. Из-за занавесок, из-за плетней на нас смотрели. Молча. Без дружелюбия, но и без явной вражды. С отстраненным любопытством, с которым смотрят на новую, непонятную скотину. Я видела бледные лица женщин, глаза стариков, сидящих на завалинках. Ни одного детского лица. Тишина.

Дом вдовы Марины стоял действительно на отшибе, в ста метрах от последней деревенской избы, у самой кромки темнеющего леса. Он был маленьким, низким, с покосившимся крыльцом. Окна, забитые изнутри досками, смотрели слепо. Но крыша из темного тёса была цела, и труба из кованого кирпича гордо возвышалась над коньком. Огорода почти не было видно - его захватила молодая, но уже по пояс высокая крапива и лопухи с тарелками листьев.

Гриша помог снять наши жалкие котомки с телеги.

- Вот и царство. Не падай духом. Лука - кремень, но справедливый. Если сказал "год" - значит, будет держать слово. - Ну, мне пора. Обратный груз ждет.

Он постоял, помялся, потом полез в телегу и вытащил оттуда небольшой, но увесистый мешок.

- Это… от обоза. Мука ржаная, немного соли, крупа овсяная. И гвоздей немного. Не от хорошей жизни, а… как плата. За ту картошку печеную. И за песню. - Он бросил мешок на крыльцо. - Выживай, Зоя. Покажешь им всем.

И он уехал, оставив нас одних на краю мира, перед темным срубом, под невероятно высоким и безразличным небом. Щемящая тишина обрушилась с новой силой, теперь уже без прикрытия в виде обозных звуков.

Ярик прижался ко мне, его маленькое тело дрожало.

- Мам, тут страшно. - Знаю, солнышко. Знаю. Но это теперь наш страх. И наш дом. Давай откроем его.

Ключ действительно оказался под скрипучей половицей крыльца. Он был холодным и ржавым. Замок в двери поддался со скрежетом, и створка, задевая за порог, распахнулась.

Глава 8

- Ну что, разведчик! Наша первая миссия - познакомимся с нашим новым домом.

Мы шагнули внутрь, и я зажгла лучину. Свет, живой и трепетный, заплясал по стенам, и дом начал медленно приоткрывать свою душу.

Я подняла свет к бревенчатым стенам. Они были темными, прорисованными. На рыжей от времени сосне, между трещин, как серебряные реки на карте, сияли тончайшие нити смолы - дом плакал слезами живицы, вспоминая тепло прошлых зим. В одном месте, у окна, я нашла врубленную в стену деревянную шпильку - на ней когда-то виделась занавеска. Кончик ее был аккуратно обточен ножом в виде маленькой шишечки. Красота. Просто так. Для себя.

- Видишь эту шишечку? - спросила я Ярика. - Ее кто-то вырезал долгим зимним вечером. Чтобы глазу было радостно. Значит, здесь жили не только чтобы есть и спать. Здесь жили, чтобы чувствовать.

Вдруг Ярик тронул мою руку.

- Мама, смотри! Птичка! На потолочной матице, в самом углу, кто-то углем нарисовал неумелую, но трогательную ласточку с раздвоенным хвостиком. - Да, птичка… - прошептала я, и в горле встал ком. - Знаешь, зачем? Чтобы счастье в доме водилось. Это, наверное, ребенок рисовал. Давным-давно.

Именно тогда, глядя на эту ласточку, я почувствовала первый приступ невероятной нежности к этому дому. И поняла, что уборка должна стать беседой. Возвращением блеска этим стертым доскам, оживлением этих стен.

В сенях, в старом сундучке, мы нашли запас чистого, хоть и грубого холста. Я порвала его на несколько