Гончар из Заречья - Анна Рогачева

будет. На двоих хватит. Я взяла полушубок, кивнув в благодарность.

Когда костер догорел до углей, и Ярик уснул, укутанный в теплую, пахнущую дымом овчину, я еще долго сидела, глядя на звезды. Где-то кричала сова, трещали сучья. А в груди у меня пела своя тихая мелодия. Песня из смеси запахов хвои и тлеющих углей, вкуса печеной картошки на языке, памяти о дружном хриплом хоре и тепле спящего ребенка у бока.

Заречье, - подумала я без страха, почти с нежностью. - Мы уже в пути.

Тишина, наступившая после песни, была особенной. Она состояла из потрескивания остывающих углей, из ровного храпа уставших мужиков, из легкого поскрипывания телег, остывающих после дневного хода. Я сидела, подтянув колени к подбородку, укутавшись вместе с Яриком в грубый, но безмерно ценный полушубок Гриши. Ребенок, наевшись и наслушавшись песен, заснул почти мгновенно, доверчиво уткнувшись мокрым носом мне в бок. Его дыхание было ровным и глубоким - дыханием человека, который чувствует себя в безопасности.

Я смотрела на звезды. Здесь, вдали от любых огней, они казались целыми мирами, россыпью алмазной пыли на бархате неба. Млечный Путь тянулся через весь небосклон, как туманная, сияющая река. И в этой грандиозной тишине мое собственное «я», такое маленькое и растерянное, начало понемногу успокаиваться, находить свое место в этой необъятной вселенной.

Тихие шаги заставили меня обернуться. Гриша. Он нес два берестяных корешка с дымящимся чаем. Протянул один мне.

- Бери. Чай из иван-да-марьи и чабреца.

Я взяла, поблагодарила кивком. Напиток был горьковатым, травянистым, но после него по телу разливалось согревающее тепло. Он присел напротив, на другое бревно, и долго молча смотрел в угли, раскуривая свою вечную трубку. Дымок, терпкий и пахнущий сушеными яблоками, смешивался с запахом хвои и ночной сырости.

- Завтра к полудню будем, - сказал он наконец, не поднимая глаз. Голос был низким, приглушенным ночью.

- В Заречье. Тебе еще раз подумать даю. Последний.

Я ждала. Знала, что сейчас будет не просто информация. Будет исповедь. Или предупреждение.

- Деревня… была хорошей, - начал он, и в его голосе прозвучала непривычная носка. - Не богатой, нет. Но крепкой. Дома добротные, из сосны да лиственницы. Река полноводная, луга заливные, лес по буграм - грибной, ягодный. Жили… да как все. Работали, справляли праздники, рожали детей. - Он затянулся, выпустил дым. - А потом пришла лихорадка, в самом начале зимы. Сначала на скот. Корова за коровой… мычали, кровью исходили. Потом… люди. Сперва старики да дети. Потом и крепкие мужики стали падать. Жар, кости ломит, а потом… кашель. С кровью. И все. Ни знахарки, ни бабки-шептухи - ничего не брало. Как чумные, боялись к ним подходить. Так и умирали, кто в избе, кто в хлеву…

Он замолчал. В тишине было слышно, как где-то далеко, на другом конце поляны, всхлипнул во сне один из обозников. Я не дышала, сжимая в ладонях теплый корешок. Перед глазами вставали жуткие картины, но я гнала их прочь. Мне нужны были факты, а не эмоции.

- Сколько? - тихо спросила я.

- Из шестидесяти дворов… сейчас жилых от силы двадцать. Да и в тех - вдовы да старики, да ребятня сирая. Молодежь, кто выжил, разбежалась, как только смогла. Страшно. Тоска. - Он посмотрел на меня, и его глаза в отсветах костра были темными, как колодцы. - Земля теперь пустая. Дома стоят с выбитыми окнами, словно глазницы. Огороды лебедой да крапивой заросли. Поля… поля некому пахать. И тишина там… не такая, как здесь. Тяжелая. Гнетущая. Как будто сама земля стонет.

В его рассказе было не только горе. Была личная вина. Потом я узнаю, что его сестра с мужем жили в Заречье. И они там остались навсегда. И теперь каждый рейс для него - это паломничество на могилу, которую он даже не может найти, потому что хоронили в спешке, в общей яме.

- А почему… почему ты думаешь, что мне там место? – спросила я, обнимая спящего Ярика. - Я же чужая. И с ребенком. Лишний рот в голодное время.

Гриша резко, почти сердито, Потому что ты смотришь не как бедная сиротка, а как хозяйка. Оценивающе.

- Он ткнул пальцем в мою сторону.

– Ты, говорят, на развалюху свою в городишке смотрела не с плачем, а с мыслью, как ее чинить. И кабак этот вонючий ты не как тюрьму воспринимала, а как… как мастерскую. Где можно