Гончар из Заречья - Анна Рогачева

Заречье? - спросил он вдруг. - Там сейчас… не самое сытное место. После мора многие дома пустуют. - Я знаю, Гриша. Значит, там нужны руки. Любые. И я руки свои предлагаю, свой труд. И голову свою, думаю, пригодится. - Повар… - протянул он скептически. - Ладно, давай так. Один переход. До Черного брода. А уж там решу. Кормишь хорошо - везем дальше, а плохо, то остаешься там, с котлом и благодарностью. Согласна?

В груди что-то екнуло - страх, азарт, надежда. - Согласна.

- Ну тогда с рассветом. У телеги с припасами. Опоздаешь - уедем без тебя.

Он развернулся и вышел, не прощаясь.

Глава 5

Рассвет застал нас у телеги. Я стояла с котомкой за плечами, в которой было все наше добро. В одной руке я держала корзинку от Ульяны. В ней были припасы и лоскутный платок на память. И Ярик, крепко сжимающий другую руку. Его глаза были круглыми от страха и волнения.

Гриша лишь кивнул, указав на пустое место в телеге, забитой мешками. Мы вскарабкались. Лошади тронулись. Кабак, городишко, наша промерзшая лачуга - все поплыло назад. Сердце билось часто: мы прыгнули в неизвестность.

Ехали через лес. Это был не тот чахлый перелесок у городишка, а настоящий, великий и пробуждающийся. Воздух был таким свежим и пьянящим, что кружилась голова. Он пах талой землей, корой, промытой дождем, и чем-то неуловимым - обещанием цвета.

Я высунулась из-под накидки и вдохнула полной грудью. Ярик, проснувшись, сделал то же самое. Его глаза, обычно такие настороженные, расширились.

- Мам, пахнет! - Это весна пахнет, солнышко. Мир просыпается.

И правда, мир не просто просыпался - он уже пел полным голосом, ликуя и сияя после зимнего сна. Весна уже не робко стучалась в двери, а широко распахнула их, заливая все вокруг светом. По обочинам дороги, на откосах, уже сплошным золотисто-зеленым ковром горели солнечные россыпи мать-и-мачехи. Их пушистые стебельки упрямо тянулись к свету сквозь прошлогоднюю бурую листву. Ивовые прутья, еще вчера казавшиеся сухими плетями, теперь были усыпаны набухшими, липкими почками цвета красного меди и молодого мха.

Воздух гудел от жизни. Не где-то вдалеке, а прямо здесь: звонкое пение птиц, гудение первых пчел, искавших нектар на склонах, и этот непрерывный, веселый перезвон капели с каждой ветки, с каждой травинки. Это был целый хор - чистый, высокий, невероятно сложный. Он врывался в душу, вымывая из самых потаенных уголков памяти всю грязь кабака, всю затхлость лачуги, всю тяжесть чужой судьбы. От этого хора щемило сердце, от понимания, что такая красота существует - дикая, щедрая, ни от кого не зависящая. Она просто есть. И мы, такие маленькие и потрепанные, имели невероятную удачу оказаться внутри этого великого, ликующего действа.

- Смотри, Ярик, - я указала на куст с мелкими, только разворачивающимися листочками. - Знаешь, что это?

Он покачал головой. - Дикая смородина. Летом здесь будут ягоды. А пока… дай-ка руку. Я сорвала молодой листик, смяла его в пальцах и дала понюхать. Он втянул воздух носом, и его лицо озарила улыбка. - Вкусно пахнет! Как… как летом в бабушкином саду. Я даже вздрогнула. Он никогда не говорил о прошлом. О каком саду? О Лелькиной бабушке? Но я не стала расспрашивать, чтобы не спугнуть этот миг. - Именно. Запах лета. А вон там, видишь, будто зеленые фонарики на земле? Это чистяк. Его листочки, пока молодые, можно пустить в салат. Попробуй. Он осторожно отщипнул, положил в рот. Сначала сморщился, потом задумался. - Остренький. - Как лучок. Полезный. Собирай, только не все подряд, оставляй, чтобы дальше росло.

На привале у ручья я не стала просто сидеть. Взяв Ярика и корзинку, подаренную Ульяной (чтоб не в подоле таскала), мы отправились на первую настоящую охоту.

- Это - медуница, - я показывала на скромный цветок с розовыми и синими колокольчиками на одном стебле. - Пчелы ее очень любят. А мягкие листья для супа хороши. А это - побеги папоротника, они еще свернуты, как улитки. Их нужно вымочить и пожарить, они на грибочки будут похожи. Но это уже потом, когда их больше будет. Ярик слушал, завороженный. Его мир, состоявший из темной лачуги и грязного кабака, вдруг распахнулся, оказался полным чудес и даров. Он