Гончар из Заречья - Анна Рогачева

– Вкусно то как!. И мясо чувствуется, и крупа, и этот тмин… а кислинка-то… она не спереди, а после, как завершение.

Она открыла глаза и посмотрела на меня.

– Как ты это сделала? Ты же ничего особенного не добавляла! Я внимательно следила!

– Вы сами все видели, – тихо сказала я, глядя на дымящийся котелок. – Я всего лишь соединила то, что уже было. Этот рецепт не раз на спасет, Ульяна Петровна. Это сборная солянка!

В этот момент в кухню заглянул вечно голодный подносчик Игорь.

– Что это у вас тут божественно пахнет? Хозяин спрашивает, почему ему не несут. Ульяна выпрямилась, и ее лицо вновь обрело привычную строгость, но глазах загорелся азарт. – Отнеси ему порцию и скажи, что сегодня у обозников будет не похлебка, а солянка сборная. По медяку за порцию. И чтобы ложки начищали!

Когда Игорь умчался, она повернулась ко мне.

– Месяц полов мыть не будешь. С сегодняшнего дня ты у меня не посудомойка. Ты – подручная поварихи. Поняла? – Поняла, – кивнула я, и по щеке неожиданно скатилась слеза. Я была счастлива, что в этом вонючем, жестоком кабаке я только что смогла приготовить так вкусно, что это не осталось незамеченным. И меня признали.

И пока первая порция солянки уходила в зал под восторженные возгласы, я молилась Богу с надеждой, что в нашей с сыном жизни все наладится, по настоящему.

Глава 3

Однажды под вечер, когда основной наплыв клиентов схлынул, и на кухне остались только мы с Ульяной да заснувший на ворохе мешков Ярик, повариха неожиданно ткнула половником в сторону чугунка с остатками супа.

- Садись, поешь нормально.

Я, удивленная, послушалась. Она налила мне полную миску супа, положила рядом толстый ломоть хлеба и села напротив, тяжело опускаясь на табурет.

- Смотрю я на тебя, - начала она, и никак понять не могу. Вот вроде баба как баба. А вроде и нет. Работаешь, не охаешь. С дитем своим говоришь, как с равным, объясняешь ему все, ласкаешь. И глядишь поверх всего, куда-то далеко, словно в облаках витаешь.

Я ела молча, чувствуя, как горячий суп согревает меня, насыщает. Что я могла ей ответить? Что я и правда «не здесь», и даже «не отсюда»?

- Места здесь мало, Ульяна Петровна, для мыслей. Вот и улетают они.

- Места… - фыркнула она. - Тут и для жизни-то места мало. Особенно для таких, как ты. Ты ж явно не для этого создана.

- А для чего? - спросила я искренне, отрываясь от миски.

- Для дела стоящего. Вот свёкр мой покойный, горшечник был. И у него такой же взгляд был, как и у тебя, когда за круг свой садился. Он так же, как и ты, всё время в облаках витал, все выдумывал что-то. А какие блюдца у него получались, тонкие, звонкие! Глаза Ульяны заблестели от воспоминаний.

Я замерла с ложкой на полпути ко рту. Это было так точно и так неожиданно, что перехватило дыхание.

- Я… не знаю... - Знаешь, - упрямо сказала Ульяна. - Просто некуда тебе это знание приложить. Здесь, в этой вонючей дыре… - она махнула рукой вокруг.

Она встала и подошла к притолоке, где у нее была спрятана маленькая берестяная табакерка, и, понизив голос, сказала:

- Тебе земля нужна, своя. И рукам своим дело дать, настоящее, что бы и доход приносило, и для души отрада была.

- И где ж ее взять, эту землю? - спросила я с горечью, которую обычно прятала глубоко в душе.

- У нас с сыном нет ни кола, ни двора.

Ульяна вернулась за стол, опять устроившись напротив.

- Слушай сюда. Завтра к полудню обоз придет. Он идёт из-под Торжка в Заречье. И старший у них - Гришка.

- Заречье? - переспросила я. Название ни о чем не говорило.

- Деревня. Вернее, была деревней. В полутора днях езды отсюда. Летом еще ничего, а зимой настоящая глухомань. А больше года назад мор на деревню напал, лихорадка какая-то. Сколько людей полегло, не сосчитать. Некоторые семьи полностью вымерли, где-то один-два человека остались. Людей полегло… много. Скот весь вымер. Кто смог, тот уехал. Остались старики да те, кому некуда бежать. Дома пустые стоят, огороды зарастают.

Сердце пропустило удар. Сама мысль о потере близких выбивала почву из-под ног.

- И что? - осторожно спросила я.

- А то, что староста их, Лука, теперь каждому, кто не сбежал, готов руки целовать. Работники нужны. Землю обрабатывать некому. Дом пустой отдаст, только живи да оживляй. Тяжело там,