Гончар из Заречья - Анна Рогачева

знакомился с миром заново. И я видела, как в его глазах зажигается тот же огонек любопытства, что когда-то зажигался у меня в мастерской, когда я брала в руки новый, незнакомый сорт глины.

Когда мы вернулись с полным кузовком зелени, старая Соня, отвечавшая за обозный котел, только хмыкнула:

- Зачем траву принесла? Бурьян этот есть никто не станет. - Станут, - спокойно сказала я. - Когда попробуют. Можно я сегодня помогу с обедом? - Делай, что хочешь, - буркнула она, но отодвинулась, давая место у костра. - Только припасы не транжирь. Вон баранина вяленая, крупу перловую ты уж забрала, лук, соль. Волшебствуй.

Это был вызов. И я его приняла с радостью. Это было первое за долгое время творчество.

- Ярик, принеси-ка водички, да чистой, из того ключа. И две гладкие палки - вот такие. Будешь моим главным поваренком. Он важно кивнул и побежал.

Я начала с лука. Не стала его жарить - смалец был на вес золота. Я мелко-мелко его нашинковала и стала просто мять в деревянной чашке с щепоткой соли, пока он не дал сок и не превратился в ароматную, почти сладкую кашицу. Этот запах - запах настоящего, живого лука - мгновенно разнесся вокруг. Несколько обозников обернулись.

- Что это, Зоя, уже пахнет? - Это еще цветочки, - улыбнулась я, и улыбка далась легко, по-настоящему.

В котел с закипающей водой я высыпала перловку, которую еще с утра, подумав, замочила в своем котелке. Она уже была мягкой, почти готовой. Через пятнадцать минут я добавила луковую кашицу, разломанную на мелкие волокна вяленую баранину и главный секрет - горсть сушеных белых грибов, которые Ульяна сунула мне на прощание, завернув в тряпицу. Я растерла их между ладонями прямо над котлом - ароматная, землистая пыль осыпалась в бульон, и запах преобразился мгновенно. Он стал густым, глубоким, «лесным».

- Ох, - не удержалась Соня, принюхиваясь. - Грибочки… - Осталось совсем немного, - сказала я. И в самый последний момент, когда каша уже загустела, я всыпала в нее горсть нашей молодой зелени: медуницу, чистяк, щавель и сныть. Зелень не варилась, она лишь примялась паром, отдавая свою свежесть, свой яркий, весенний зеленый цвет и легкую кислинку.

Когда я стала раскладывать еду по мискам, вокруг костра воцарилась тишина. Потом послышалось чавканье, и кто-то сказал:

- Мать честная… А ведь вкусно. И мясо чувствуется. - И не скрипит на зубах, перловка-то. - Травка эта… она кислинку дает. Освежает.

Гриша, съев свою порцию молча и быстро, подошел к котлу за добавкой. Поймал мой взгляд и коротко кивнул. Это было высшее одобрение. Соня, доедая, смотрела на меня уже интересом мастера, увидевшего новый прием.

- Лук мять… это ты ловко придумала. Аромат другой, - сказала она. - Экономичнее, - пожала я плечами. - И полезнее.

После обеда, пока другие отдыхали, я снова ушла к ручью, на этот раз одна. Мне нужно было побыть наедине с этим новым миром. Я села на камень, сняла неудобные, чужие башмаки и опустила ноги в ледяную, до костей пронизывающую воду. Больно. Чисто. Я закрыла глаза и запела. Тихо, почти беззвучно, только для себя. Песню, что пела когда-то сидя за гочарным кругом. Русскую, протяжную, о широкой реке и тоске по дальнему берегу.

«А я по лугу, лугу шла,

Высокую траву примяла, Траву примяла, цветы сорвала…»

Голос звучал непривычно, сорванно, но мелодия лилась сама, вырываясь из какой-то глубины, где жила прежняя я. Я пела о луге, которого здесь не было, о траве, которую еще не мяла, и чувствовала, как внутри что-то тает. Ледяная скорлупа страха и отчаяния давала первую трещину. На смену им приходило что-то иное. Еще не радость, нет. Предвкушение. Огромное, тихое предвкушение жизни, которая только-только начинает прорастать сквозь мерзлую землю, как эта первая, нежная зелень у моих ног.

Я не услышала шагов, только почувствовала, что я уже не одна. Обернувшись, я увидела, что на опушке, прислонившись к дереву, стоит Гриша. Он смотрел не на меня, а куда-то вдаль, за лес, и лицо его, обычно суровое, казалось, немного размягчилось. Услышал. Он ничего не сказал, просто постоял и так же тихо ушел.

Но в этом молчаливом присутствии было больше понимания, чем в десятках слов. Он дал мне закончить песню, дал мне прожить этот миг слабости и красоты. И в этом был наш первый, еще