Гончар из Заречья - Анна Рогачева

к живому существу. Я открыла заслонку, заглянула в черноту чела. - Ну-ка, великан, проснись, теперь у тебя новые хозяева. - Он спит? - шепотом спросил Ярик. - Не спит. Ждет. Вот смотри.

Я взяла из короба сухие, смолистые щепки, аккуратно сложила их в печи колодцем, а в середину положила клочок сухого трута из березовой коры. Потом чиркнула огнивом. Первые искры упали мимо, но третья - яркая и цепкая - угодила точно в трут. Он задымил, потом вспыхнул крошечным, дрожащим огоньком.

- Дуй, помощник, но не сильно! - скомандовала я.

Ярик, сложив губы трубочкой, начал осторожно поддувать. Его щеки надулись, он был страшно сосредоточен. Огонек закачался, вырос, лизнул тонкую лучинку, и та вспыхнула с тихим, радостным треском. Через мгновение веселый огонь уже бегал по всему сложенному «колодцу». - Получилось! - выдохнул Ярик, и его глаза засияли от восторга и гордости. - Я разжег! - Самый что ни на есть настоящий костровой, - подтвердила я. - Теперь подкладывай полешки, вот эти самые тонкие. Давай, как домик строим.

Он, завороженный, брал из моих рук сухие еловые полешки и аккуратно укладывал их на разгорающиеся уголья. Я тем временем поставила сверху чугунную заслонку-жаровню, а на неё - наш единственный чугунок с водой. Через несколько минут по дому поползло первое, робкое тепло. Потом печь загудела - низко, басовито, как большое доброе животное. Это был звук жизни.

- Слышишь? - сказала я. - Это он с нами поздоровался. Говорит: «Добро пожаловать, живите».

Ярик приложил ладонь к теплеющему кирпичу, и на его лице появилось выражение блаженства. Мы просидели так несколько минут, просто глядя на огонь и слушая песню печи. Потом я встряхнулась. - Великан проснулся. Теперь нужно устроить нам мягкую постель.

В сенях, в дальнем сухом углу, мы нашли то, что искали: большой, плотный сноп прошлогоднего сена. Оно пахло летом, солнцем и сухими травами. Мы натаскали охапки и стали устилать на широкую деревянную лавку.

- Делаем гнездо, - объявила я. - Самое важное - чтобы было мягко, тепло и уютно. Вот так, потолще в изголовье.

Пока мы утрамбовывали сено, насмеялись от души. Потом я принесла из сундука Марины два больших, грубоватых, но чистых полотнища - очевидно, когда-то служившие простынями. Мы застелили ими наше сенное ложе. Сверху - стеганое ватное одеяло в синем с белым подбое, тяжелое и надежное. И венцом творения - наш овчинный полушубок, расстеленный шерстью вверх в изголовье.

Ярик с разбегу плюхнулся на получившееся ложе и замер, раскинув руки.

- Мяягкооо, - протянул он с блаженной улыбкой. - И пахнет… хлебом и солнцем. - Сеном пахнет, глупыш, - рассмеялась я, садясь рядом и похлопывая по одеялу. - Но это лучший запах на свете. Запах покоя.

Тем временем вода в чугунке закипела. Пришло время для ужина. В наш нехитрый провиант, кроме муки и соли, Ульяна сунула маленький горшочек с топленым маслом и тряпицу с полусотней темных, сморщенных горошин.

- Сегодня, - торжественно объявила я, - царский пир. Гороховая похлебка.

Я высыпала горох в кипяток, добавила щепотку соли и поставила чугунок томиться прямо на угли, сдвинув горящие поленья в сторону. Пока горох разваривался, превращая воду в мутноватый, но ароматный отвар, я замесила на воде крутое ржаное тесто, раскатала его в лепешку и прилепила ее прямо к горячей стенке печи, внутри чела. Через несколько минут по дому пополз непередаваемый хлебный аромат.

- Ой, как пахнет! - Ярик вертелся вокруг меня, как юла. - Уже готово?

- Сейчас, сейчас, главный дегустатор.

Я сняла с печи чугунок. Горох разварился в нежную гущу. Я добавила туда небольшой кусочек топленого масла. Оно растопилось, разлилось золотыми кругами. Потом сковырнула со стенки печи лепешку. Она была покрыта хрустящей, дымной корочкой. Я разломила ее пополам, и пар благоухающим облачком вырвался на волю.

Мы устроились за столом, на вымытых лавках. Перед каждым стояла деревянная миска с горячей, дымящейся похлебкой и половинка теплой лепешки. Мы ели молча, с наслаждением, обжигаясь и дуя на ложки. Горох таял во рту, лепешка хрустела, а масло давало непередаваемую, мягкую сытность. Это был не просто ужин. Это было таинство. Таинство первого хлеба, первой пищи, приготовленной в своем доме, на своем огне.

Поев, мы вымыли миски и ложки теплой водой, вынесли и выплеснули ее под старую