Гончар из Заречья - Анна Рогачева

стояли глиняные миски и крынки простой работы, но с особым, душевным изяществом. На стене висела вышитая льняная дорожка с примитивными, но яркими петухами. И повсюду - сухие травы, связки лука, пучки целебного зверобоя и душицы. - Садитесь у стола, - пригласила Анфиса. - Я тебе, Зоя, картофелин отобрала, на семена. Крепкие, свои. - Спасибо вам огромное, - искренне сказала я. - Мы вчера землю вспахали, как раз место готово. - То-то, видела, - кивнула она, наливая кипяток в заварник. - Дымок от вашей трубы пошёл. Первый раз за много месяцев от того дома дым идёт. - Она помолчала, и её лицо вдруг посерело. - После мора… в половине домов трубы холодные. И стоит тишина, что в ушах звенит. А ваш дымок… он как голос. Тихий, но живой.

Ярик спросил:

- Тётя Анфиса, а много тут раньше народу жило? - Ой, милок… - она качнула головой. - Село было богатое, звонкое. Заречье ведь неспроста. За рекой - глины залежи знатные. Гончарня тут была. Посуду делали такую, что на ярмарку в город возили. И гармонь всегда играла, и молодежь песни пела.

Слово «гончарня» ударило меня в самое сердце. Я невольно сжала руки на коленях.

- Гончары? - переспросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. - А что… осталось от них что-нибудь? Анфиса вздохнула. - Осталось… Печь обжигальная в лесу за оврагом, разваленная. Да ямы, откуда глину брали. Да фамилии на погосте. Мор всех скосил, мастеров не пощадил. У хозяина гончарни весь род вымер. А без мастеров и дело умерло. - Она отпила чаю и посмотрела на меня. - А ты что так заинтересовалась, голубушка? - Тянет, - честно призналась я, чувствуя, как во мне поднимается острый, давний интерес. - Руки помнят что-то. Может, и смогла бы что-то простое слепить, если б глину нашла да печь поправить… - Вот как? - в глазах Анфисы вспыхнул живой огонёк. - Ну, это дело! Место я тебе покажу. Глина там - сам Бог велел брать. А печь… стенки целы, свод только просел. Мужиков собрать, за неделю ладком можно. Только… кому теперь посуда-то нужна? Нас, старых да малых, по пальцам перечесть. - Нужна, - тихо, но уверенно сказала я. - Селу нужно оживать. А чтобы оживать - надо не только хлеб сеять. Надо и красоту иметь. Хоть простую. Крынку, из которой молоко пить. Миску, в которой щи есть. Чтобы из своей, глиняной, тёплой.

Я видела, как меняется её лицо. От скепсиса к задумчивости, а затем - к тихому согласию.

- Правда твоя, - прошептала она. - Мы тут как будто жизнь в одну краску обмакнули. Только выживаем. А ты про красоту говоришь. - Она встала, взяла с полки одну из мисок. - Вот, последняя работа, наверное. Как в руки беру - она тёплая. Совсем как живая. Она поставила миску на стол. Простую, с чуть неровным краем. В ней была душа.

- Ладно, - решительно сказала Анфиса, отряхивая печаль. - Это дело на перспективу. А сейчас - дело на сегодня. Семена.

Она начала выкладывать на стол маленькие узелки: морковь, свёкла, лук, тёмные зёрнышки репы. Поделилась горохом и бобами. - Это всё от своих семян. Приспособленные. Бери. И цветы вот эти, - она указала на отдельный пакетик. - Их у крыльца, у капусты посей. И красно, и червей всяких отвадят.

Я благодарила, чувствуя, как принимаю не просто семена, а эстафету.

- Анфиса Петровна, - начала я осторожно. - А как вы думаете… если бы мы, допустим, не просто так жили, а… всем миром кому-то крышу поправить? Чтобы не поодиночке… Она посмотрела на меня долгим, пронзительным взглядом. - Ты об общине говоришь. Которая была. Она и есть, да… сердце у неё перестало биться. А чтобы забилось снова… нужен первый толчок. Нужно, чтобы кто-то начал. Не за себя, а за всех. - Она помолчала. - Луке я говорила: «Собери людей». А он говорит: «Кого соберу? У всех своя беда, своя пустота». А ты… вы с парнишкой… у вас пустоты нет. Вы её уже своей жизнью заполняете. Может, от вас и пойдёт волна.

Мы уходили от неё, нагруженные семенами, картофелинами и невероятно важным разговором. На пороге она крикнула вдогонку:

- А про гончарню не забудь! Как грядки управишь, сходи, посмотри место! Я обернулась и кивнула.

По дороге домой Ярик спросил: